WWW.DOC.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные документы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«ЛЕКСИКА РУССКОГО БУРЛАЧЕСТВА XIX ВЕКА ...»

-- [ Страница 1 ] --

ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ

РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК

На правах рукописи

Виноградов Даниил Вадимович

ЛЕКСИКА РУССКОГО БУРЛАЧЕСТВА

XIX ВЕКА

Специальность 10.02.01 – русский язык

Диссертация на соискание ученой степени

кандидата филологических наук

Научный руководитель

доктор филологических наук

Приемышева Марина Николаевна Санкт-Петербург – 2015

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение…………………………………………………………….…..... 4 Глава 1. Русское бурлачество в лингвокультурологическом аспекте

1.1. История слова бурлак в русском языке ………………………….. 14

1.2. Социальная история русского бурлачества ………………..……. 29

1.3. Образ бурлака в русской художественной культуре…….……… 43 1.3.1. Образ бурлака в русской литературе XIX в…….……….. 45 1.3.2. Образ бурлака в поэтическом творчестве Н. А. Некрасова………………………………………..………… 51 1.3.3. «Бурлаки» в русской живописи и художественной критике XIX в………………………………..……..………........ 60 1.3.4. Образ бурлака в русских пословицах и поговорках……………………………………………..………… 63

1.4. Лексика русского бурлачества в текстах XIX в. …………..……… 68 1.4.1. «Слова волжеходца» Н. В. Гоголя (1840-е гг.)…….…… 71 1.4.2. И.И. Срезневский о «тайном языке» бурлаков (1852 г.)…………………………………………………………… 78 1.4.3. И. Вернадский. «Исследования о бурлаках»



(1857 г.)……….……………………………….…………………. 79 1.4.4. И. Корнилов. «Волжские бурлаки»

(1862 г.)…………………………………………….……….……. 84 1.4.5. Бурлацкая лексика в «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля (1863– 1866)……………………..……………………………………...... 86 1.4.6. «Опыт волжского словаря» А. Н. Островского (1860– 1870-е гг.)…….…………………………………………………... 88 Выводы по I главе…………………………………………………........... 91 Глава 2. Лингвистические особенности лексики русского бурлачества Теоретические основы изучения лексики русского 2.1.

бурлачества……………………………………………………………………… 93 2.1.1 Лексика русского бурлачества в системе социальных

–  –  –

СЛОВОУКАЗАТЕЛЬ лексики русского бурлачества…….………….. 362

ВВЕДЕНИЕ

Диссертационное исследование посвящено изучению профессиональной лексики русского бурлачества XIX в. в историколингвистическом, социолингвистическом и лингвокультурологическом аспектах.

Под бурлаками понимаются сезонные судорабочие, занятые обслуживанием грузовых судов на реках и судоходных каналах России (одним из видов работ которых было перемещение судов против течения реки), а под бурлачеством – как соответствующая профессиональная деятельность, так и само социальное явление. Хронологические рамки исследования ограничены XIX веком – периодом расцвета и упадка данного промысла, который совпадает со временем этнографического описания бурлачества и лексикографической фиксации соответствующего языкового материала.

Объектом исследования является профессиональная лексика и фразеология русского – преимущественно волжского – бурлачества, выявленная по редким этнографическим, историческим, экономическим, лексикографическим и литературным источникам XIX в., поскольку именно бурлаки Поволжья представляют, по мнению ученых, наибольший интерес с точки зрения «терминологического наследства» (Д. К. Зеленин).

Историческая специфика объекта исследования и его особое место в русской культуре потребовали его рассмотрения на широком историкокультурном фоне.

Предметом изучения стали лингвистические (номинативные, лексико-семантические, историко-лексикологические, этимологические) особенности профессиональной лексики русских бурлаков XIX в., рассматриваемые в тесной взаимосвязи с культурно-историческими, этнографическими, социально-историческими данными, призванными существенно уточнить и дополнить выявленные по источникам языковые факты.

Актуальность диссертации определяется необходимостью

1) изучения неизвестной и малоизвестной бурлацкой лексики XIX в. с точки зрения истории русского национального языка; 2) детального исследования ряда бурлацких слов и выражений, относящихся к «фоновым знаниям», которые требуются для понимания художественных текстов данной эпохи; 3) анализа профессиональной лексики бурлачества в системе социальных диалектов русского национального языка XIX в.;

4) многоаспектного изучения бурлацких профессионализмов как недостающего фрагмента в системе профессиональной речи, способного дополнить традицию исследования профессиональной лексики.

На важность и необходимость системного изучения бурлацкой «терминологии» обращал внимание еще Д. К. Зеленин (1947 г.) потому, что ввиду широкого распространения бурлачества ряд бурлацких слов и выражений активно входил в общенародный язык (например, шишка, дело табак и др.), [Зеленин 1947: 397]. В. В. Виноградов также отмечал: «То обстоятельство, что бурлаки, их язык и быт оказались в поле зрения русской реалистической литературы с середины XIX в., повело… к проникновению новых бурлацких выражений в общерусский разговорный язык» [Виноградов 1999б: 690].

О необходимости более детального изучения бурлацкой лексики писал и Ю. А. Сорокин, говоря о важности фоновых знаний для понимания художественного текста, в частности, поэзии Н. А. Некрасова: «При отсутствии фоновых знаний, относящихся к быту бурлаков, без знания терминологии бурлачества, возникает иллюзия понимания текста в целом и, более того, возникает неадекватная оценка социальной среды, которую описывает Н. А. Некрасов, и, наконец, что самое главное, читатель оказывается не в состоянии правильно понять социальную позицию автора (понять, а не узнать о ней из литературоведческих сочинений)… Действительно, без знания того, что представляли бурлаки в социальной структуре России, без знания их быта, наконец, без знания истории самого слова бурлак и специфики терминологии бурлачества понимание произведений Н. А. Некрасова оказывается чисто условным, а утверждение о демократической направленности творчества данного автора – не вытекающим логически из рассмотрения текста» [Сорокин 1972: 138–139].

Изучение лексики русского бурлачества XIX в. необходимо и с точки зрения изучения ее как важного компонента всей системы русской профессиональной лексики. Интерес к исследованию, описанию и изучению разнообразных профессиональных систем, являющихся неотъемлемой частью русского национального языка, имеет давнюю историю. Лексика русского бурлачества существенно дополнит традицию изучения русской профессиональной лексики в отечественной лингвистике. На данный момент исследователями были рассмотрены многочисленные профессиональные лексические системы как в историческом аспекте, так и с точки зрения синхронии в отдельные исторические периоды; на современном этапе, а также с точки зрения их региональных особенностей. Так, например, предметом диссертационного и монографического анализа уже становилась профессиональная и терминологическая лексика текстильного производства (А. И. Крылов, Ю. М. Чумакова, В. М. Петрунина), кружевоплетения (О. Ю. Пищулина), плотнического ремесла (Н. А. Баланчик; Л. А. Цыцылкина и др.), кожевенного производства (А. В. Халюков), пчеловодства (В. В. Анохина, Т. Г. Иванова; М. В. Титова), горнозаводской, кузнечной, железоделательной (Е. К. Саматова, Т. М. Юдина) и золотодобывающей (О. В. Борхвальдт) промышленности, оружейного производства (Н. А. Щеглова), военного дела (Ф. П. Сороколетов, А. В. Уланов), соляных промыслов (Н. А. Ставшина, С. В. Чиркова) и мн. др. Особенно отметим большой интерес исследователей к рыболовецкой лексике (Е. А. Андреева, А. С. Герд, В. И. Гончаров, И. Д. Гриценко, А. Н. Качалкина, В. И. Макаров, Н. Е. Попова, Ю. В. Халюков, Л. М. Карамышева, М. С. Крапивина и др.). Вот уже более полувека в силу особенного значения мореходства и судоходства на Руси предметом пристального интереса ученых становилась также и судовая лексика (Б. Л. Богородский, О. В. Борисова, И. Г. Гулякова, О. С. Мжельская, Т. И. Орехова и др.). Из общего состава судоходной терминологии исследователи наиболее часто обращались к наименованиям морских и речных судов (Е. П. Андреева, О. Т. Бархатова, Б. Л. Богородский, В. И. Вакурова, А. Д. Васильев, В. И. Петроченко, В. В. Введенский, A. A. Горюнов, Л. М. Карамышева, А. М. Кошкарева, Э. В. Копылова, A. A. Клыков, В. И. Макаров, О. С. Мжельская, Т. И. Орехова, И. В. Петренко, Л. Г. Панин, Е. Д. Рафаилова, С. Я. Розен, М. Ф. Тузова и др.). Особенно выделим фундаментальное исследование Б. Л. Богородского «Русская судоходная терминология в историческом аспекте» (1964), ставшее методологически и содержательно образцовым для подобного рода исследований.

Активизация изучения социальных диалектов с конца XX в. ведет к тому, что в поле зрения ученых зачастую попадает лексика различных социальных групп в разные исторические периоды (криминальный мир, студенчество, молодежь, летчики, моряки, курсанты, автолюбители, футбольные болельщики, альпинисты; сектанты, странствующие торговцы, ремесленники и мн., мн. др). Традиция изучения социальных диалектов позволяет увидеть наличие одной из немногих лакун, оставшихся в отечественной лингвистике, – лексику такой социальной и одновременно профессиональной группы, как русское бурлачество. В XVII–XIX вв. эта профессиональная группа как одна из форм отхожих промыслов занимала промежуточное место между крестьянством различных губерний и криминальными странствующими элементами, что создавало особые условия для формирования как особой профессиональной лексической системы, так и особого территориальносоциального жаргона.

Актуально проводимое исследование и для решения ряда проблем исторического терминоведения: наиболее традиционные периоды изучения профессиональной лексики в исторической перспективе — древнерусский и старорусский периоды (О. В. Борхвальдт, О. В. Борисова, Г. Н. Снетова, Л. П. Рупосова). Однако профессиональная лексика и терминология XIX в. редко обращает на себя внимание ученых, тогда как ее изучение важно как в аспекте принципов терминологической номинации, их истории, так и в аспекте классификации профессиональной лексики и терминологии в рассматриваемый период.

Научная новизна исследования состоит в том, что в работе впервые в отечественной традиции анализируется значительная по объему профессиональная лексика русского бурлачества; в научный оборот вводится материал, найденный в редких и малодоступных источниках (в том числе не подвергавшийся фиксации); уточняются и/или дополняются значения профессионализмов, зафиксированных ранее; рассматриваются факты взаимодействия лексики русского бурлачества с территориальными диалектами, воровским арго и разговорной речью; на основании широкой эмпирической базы переосмысливаются гипотезы о вхождении бурлацкой лексики в русский литературный язык.

Целью диссертационного исследования является изучение профессиональной лексики русского бурлачества XIX в. в историколингвистическом, социолингвистическом и лингвокультурологическом аспектах.

В соответствии с поставленной целью решаются следующие задачи:

1) определить статус бурлацкой лексики в системе русских социальных диалектов;

2) провести классификацию собранной лексики по тематическим группам, реконструируя в необходимых случаях ее значения по словарям, по контекстам источников, с опорой на этнографические, исторические, культурологические данные;

проанализировать лексику русского бурлачества с 3) лингвистической точки зрения (выявить ее номинативные, словообразовательные особенности, охарактеризовать ее с точки зрения происхождения);

4) определить состав бурлацкой лексики с точки зрения ее профессиональной дифференциации, выявить собственно бурлацкие профессионализмы, а также лексику других профессиональных систем и общенародной лексики, используемой бурлаками;

5) выявить зоны взаимодействия лексики русского бурлачества с другими формами русского национального языка и единицы, перешедшие в русскую разговорную речь и просторечие из речи бурлаков, а также установить причины данного процесса.

Материалом исследования послужили более 100 редких этнографических, публицистических, ведомственных и лексикографических источников в., посвященных быту и XIX профессиональной деятельности бурлаков, из которых методом сплошной выборки было отобрано около 2000 словоупотреблений и словарных фиксаций (являющихся, по мнению авторов публикаций, бурлацкими «терминами» или «словами»), что, в свою очередь, позволило выявить около 400 лексических единиц, относящихся к профессиональной лексике русских бурлаков.

Методы исследования. В диссертации использовались сравнительно-сопоставительный и дистрибутивный методы, а также методики источниковедческого, статистического и структурносемантического анализа, которые дали возможность провести комплексный анализ лексики русского бурлачества XIX в. и сделать обобщения в отношении ее состава, внутренней организации и лингвистических характеристик рассматриваемых слов и выражений.

Теоретической базой исследования явились труды по исторической лексикологии (В. В. Виноградов, Ф. П. Сороколетов, Г. В. Судаков, А.

А. Уфимцева, Ф. П. Филин, Д. Н. Шмелев) и историческому терминоведению (О. В. Борхвальдт, Л. П. Рупосова, Г. П. Снетова), работы, посвященные проблемам изучения профессиональной речи (Б. Л. Богородский, М. А. Грачев, В. М. Лейчик, Е. Н. Сердобинцева, Л. И. Скворцов, О. Н. Трубачёв, С. Д. Шелов) и теории социальных диалектов (В. Д. Бондалетов, А. И. Домашнев, Л. П. Крысин, Н. Б. Мечковская, Б. А. Серебренников, С. Стойков, Э. Г. Туманян, В. Н. Ярцева), а также отдельные статьи по вопросам истории русского бурлачества (Ф. Н. Родин, И. А. Шубин).

Достоверность полученных результатов обеспечивается объемом и ценностью собранного лексического материала, проанализированного при помощи указанного комплекса методов с учетом достижений основополагающих по данной проблематике исследований.

Теоретическая значимость. Исследование вносит вклад в разработку ряда вопросов теории социальной диалектологии, исторической лексикологии и истории русского языка в целом, расширяя сферу традиционно рассматриваемых проблем и круг критериев, используемых при идентификации профессиональной лексики и просторечия в исторической перспективе.

Практическая значимость. Материалы диссертации могут использоваться в вузовской практике преподавания курсов по русской диалектологии, исторической лексикологии, социальной диалектологии, истории русского языка и русской литературы XIX в. Они могут найти применение в практике составления диалектных и исторических словарей русского языка, в частности, при составлении академических «Словаря русских народных говоров» и «Словаря русского языка XIX в.», а также могут быть использованы специалистами в области отечественной истории, лингвокультурологии и социальной истории России.

Основные положения диссертационного исследования, выносимые на защиту.

Лексика русского бурлачества относится к профессиональной 1.

форме социальных диалектов, поскольку включает наименования предметов и действий, актуальных исключительно для сферы профессиональной деятельности данной социальной группы.

Системный характер анализируемой лексики подтверждается 2.

выделением в ее составе 13 тематических групп, которые полностью охватывают сферы профессиональной деятельности бурлаков (в частности, названия судовых снастей, технических средств перемещения судна против течения реки, лямки и ее деталей) и отражают их социальные характеристики (например, наименования бурлаков по видам деятельности или их прозвища).

Лингвистические особенности профессиональной лексики 3.

русского бурлачества в целом соотносятся с лингвистическими свойствами других профессиональных систем: имена существительные в ее составе доминируют количественно над глаголами, прилагательными и наречиями;

при образовании ее единиц широко используются традиционные аффиксальные способы, субстантивация; значительное количество единиц образовано путем метафорических переносов; около 25% единиц представлено составными наименованиями; среди парадигматических отношений доминируют видо-подвидовые, обусловленные потребностью в детализации наиболее актуальных предметов профессиональной деятельности. По происхождению бурлацкая лексика представлена преимущественно исконной лексикой с незначительным количеством заимствований из тюркских и западноевропейских языков. Ввиду того, что социальной базой бурлачества являлось крестьянство, в лексической системе бурлаков фиксируется значительное количество диалектизмов.

Особенностью данной лексической системы является значительное количество наименований бурлаков по видам их профессиональной и социально-значимой деятельности, большое количество их прозвищ, связанной с тем, что бурлачество является не только не профессиональной, но и социальной группой.

Неоднородность лексики бурлаков обусловлена социальнопрофессиональной спецификой бурлачества. Данная лексика представлена 4 группами: 1) собственно бурлацкими профессионализмами, называющими предметы и действия, используемые только бурлаками при выполнении ими различного вида работ; 2) профессиональной лексикой речного и морского судоходства; 3) региональной лексикой, связанной с судоходством и речными промыслами; 4) общеупотребительной лексикой, связанной с артельными видами деятельности, крестьянским бытом и с судоходством. С функционально-стилистической точки зрения лексика русского бурлачества включает как профессиональную лексику, так и профессиональное просторечие.

Проникновению ряда бурлацких слов и выражений в русскую 5.

разговорную речь способствовала широкая социальная база их носителей, а также популярность данной группы в народной среде в рассматриваемый исторический период.

Апробация работы осуществлялась в форме докладов и сообщений на следующих научных и практических международных и всероссийских конференциях, круглых столах и семинарах: V Всероссийская научная конференция «В. И. Даль в парадигме идей современной науки: язык – словесность – культура – воспитание» (Иваново, Ивановский гос. ун-т, 2011), IV Всероссийская научн. конф. «Слово и текст в культурном сознании эпохи» (Вологда, Вологодский гос. пед. ун-т, Вологодский ин-т развития образования, международная научно-практическая 2012), конференция «В. И. Даль и мировая культура» (Луганск, Восточноукраинский национальный ун-т им. В. Даля, 2013), Всероссийская научн. конф. «Слово. Словарь. Словесность: Текст словаря и контекст лексикографии» (СПб., РГПУ им. А. И. Герцена, 2009), Всероссийская Школа молодых лексикографов (академическая школасеминар «Современная русская лексикография») (СПб., ИЛИ РАН, 2010 – 2014), Вторые Некрасовские чтения (СПб., ИРЛИ РАН, 2011), IV Всероссийская научн. конф. «Русский язык XIX века: роль личности в языковом процессе» (СПб., ИЛИ РАН, 2011), международная научн. конф., посвященная 200-летию со дня рождения Я. К. Грота (СПб., ИЛИ РАН, Музей Г. Р. Державина и русской словесности его времени, 2012).

Основные положения и результаты исследования изложены в 26 публикациях общим объемом 8,5 п. л., в том числе в 9 статьях в рецензируемых научных изданиях, рекомендуемых ВАК: «Русская речь», «Вестник Санкт-Петербургского университета», «Русский язык в школе», «Древняя и Новая Романия», «Русский язык в научном освещении» (объем 3,4 п. л.).

Структура и объем работы.

Работа объемом 374 с. состоит из Введения, трех глав, Заключения, списка литературы (224 наименования на русском языке), списка словарей (78 наименований) и списка источников (119 наименований), а также Приложения «Словоуказатель лексики русского бурлачества» (включающего более 400 слов, словосочетаний и выражений).

ГЛАВА 1. РУССКОЕ БУРЛАЧЕСТВО

В ЛИНГВОКУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ

–  –  –

Слово бурлак, несмотря на то что оно довольно давно перешло из разряда общеупотребительных слов литературного языка в класс архаичной лексики, понятно и сегодня. Различные современные толковые словари дают почти идентичное толкование этого слова. В качестве одного из них приведем определение из «Большого академического словаря русского языка»: бурлак – ‘В старину – рабочий (обычно из оброчных крестьян), входивший в артель, которая тянула вручную на бечеве суда против течения реки’ [БАС–3: II, 265]. Словарные определения, представленные в других современных толковых словарях (СУ, БТС, ТСРЯ 2008), незначительно отличаются от приведенного. МАС несколько расширяет значение слова за счет указания дополнительного способа передвижения судов: ‘В старину: рабочий на реке, входивший в какую-л.

артель, которая передвигала суда при помощи бечевы или гребли1’ [МАС, I: 126].

Однако, как отмечал Д. Зеленин, в начале XX в. слово употреблялось в русском языке в нескольких значениях. Бурлаки — это «одинокие, бессемейные отходчики»;

1.

судорабочие, занятые обслуживанием речных судов, 2.

сплавщики плотов, на которых по рекам (преимущественно 3.

северным) сплавлялся лес, а также «все прочие чернорабочие на судоходных и сплавных реках, включая 4.

грузчиков-крючников и других неквалифицированных судорабочих»

[Зеленин 1947: 391–392].

Здесь и далее без особо оговоренных случаев в цитатах курсив наш — Д. В.

Ввиду столь разнообразного употребления слова в русском языке этимология и история слова бурлак требует отдельного рассмотрения.

Этимология слова не устанавливается однозначно.

А. Преображенский признает, что это слово «неизвестного происхождения» [Преображенский 1910–1914, I: 54].

М. Фасмер приводит несколько этимологических гипотез его происхождения: 1) «Толкование слова представляется затруднительным», 2) «Экблом (ZfslPh 10, 14) предполагает родство с буряг и мену суффиксов на тат. или волжско-болг. почве, что нельзя подтвердить параллелями», 3) «Вероятно, следует считать исходным собир. знач. "рабочая артель с твердым уставом", и тогда встает вопрос о заимств. из ср.-нж.-н. burlach, также burschap "(крестьянская) община, гражданское право" (Ш.–Л. 1, 455 и сл.). Ср. ср.-нж.-н. matlach "деньги, уплачиваемые в некоторых церковных приходах каждым главой семьи проповеднику", от стар. mating "церковный приход", шв. matlag "хозяйство. семья"... Дальнейшее изменение знач. аналогично первонач. собир. именам: нов.-в.-н.

Frauenzimmer "женщина", Kamerad "товарищ", Rekrut "рекрут"; см. Фальк

– Торп 888. 4) «Любопытно диал. бурлан "бурлак". Ср. бурло» [Фасмер I:

245–246].

Н. М. Шанский предполагает, что бурлак – это собственно русское суффиксальное производное от несохранившегося слова бурло ‘крикун, шумный человек’ ‘орудие для произведения шума или речи’ [Шанский 1965: I, 233]. П. Я. Черных, также сторонник «не вполне ясного происхождения» слова, считает, «что более раннее, старшее значение было иное: «человек грубый, буйного нрава, непокорный», «буян» и т.п. Ср.

тамб. Бурлан – «неуживчивый, беспокойный человек», «задира»; Даль (I,

127) не без основания относит это слово (наряду с бурлака, бурлила и др.) к группе бурливый (в ст. буря)» [Черных 1999, I: 125].

Учитывая сферу распространения и первые случаи употребления слова по данным письменных памятников, вероятным можно считать и другую версию происхождения данного слова. Б. А. Бушков, рассматривая предшествующие концепции и не соглашаясь с ними, отмечает: «Все эти этимологии игнорируют первичное значение «бродяга», которое является единственным у крымскотатарского слова быралкъы». В продолжение данной гипотезы автор отмечает: «Р. Г. Ахметьянов считает, что русское бурлак имеет тюркское происхождение и сопоставляет его со старотатарским буралгы «бродяга», башкирским боролкы «пришелец», казахским и каракалпакским буралкы «чужак, чужой, пригульный, примкнувыший их чужого стада (о скоте), безродный бродяга», образованными от глагола бурал- “поворачиваться, кружиться”, “загибаться, отогнуться”, “ходить около, ходить взад-вперед” (Ахметьянов Р. Г. Общая лексика материальной культуры народов Среднего Поволжья.

М., 1989)» [Бушаков 1997: 97–98]. Эту точку зрения подтверждает и значительное количество одноименных тюркских этнонимов [указ. соч., С.

98–99]. Среди других не вполне подтвержденных гипотез исследователь также приводит татарское бурлак ‘вьющий бечеву или веревку’ (из тюрк.

вur- ‘вертеть, крутить’) [указ. соч., С.98].

История же фиксаций данного слова позволяет пректически каждую из предложенных учеными концепций считать возможной. Однако языковой и экстралингвистический материал позволяет уточнить различную актуальность предложенных гипотез в разные исторические периоды.

Как отмечает П. Я. Черных: «В русском языке слово бурлак известно, м. б., с XVI в. Ср. в XVII в. прозвище Бурлак в деловых документах сибирского происхождения: «Васка Бурлак», 1662 г., «Ивашко Бурлак», 1679 г. [Черных 1999, I: 124].

1. Принципиально важно, что исторически первое для русского языка, зафиксированное в «Словаре русского языка XI–XVII вв.», значение данного слова определяется как ‘бездомный, бессемейный человек, нанимающийся на сезонные работы; бродяга’ [СРЯ XI–XVII, I: 356], а первые цитаты для него датируются XVII в.: «А съ нимъ де воровскихъ донскихъ казаковъ человекъ съ сорокъ боевого люду да бурлаковъ человекъ со ста» (Воронежские. Акты., 255), 1670 г.; «И собралось съ нимъ всехъ с 3000 человек и болши, и въ томъ же де числе многие были казацкие бурлаки и запорожские хохлачи и иные многие гулящие люди»

(Дополнение к А ктам Историческим X, 436), 1683 г.».

Однако первые имеющиеся исторические контексты не позволяют согласиться с авторами Словаря в части предложенной дефиниции: они не подтверждают часть значения – «нанимающийся на сезонные работы». Из предложенных контекстов очевидна только принадлежность бурлаков к разряду ‘гулящих людей’ и ‘воровских людей’, к казакам, т.е. к «бунтующему люду».

Ср. аналогичную возможную интерпретацию употребления прилагательного бурлацкий в «Словаре обиходного русского языка Московской Руси XVI–XVII вв.»: «Вдоль по бережку лежат головы, все солдатские лежат, бурлацкие» (Истор. песни) [СОРЯ I: 307].

Рассказывая о древнейшем периоде колонизации славянами территорий, населенных финно-угорскими народами, известный российский этнограф и исследователь севера Е. В. Барсов в конце XIX века использует слово бурлак в этом же значении: «…первая форма колонизационного движения на север была форма, вполне соответственная новгородскому ушкуйничеству, или движению новгородских удалых добрых молодцев или удалых бурлаков молодых, и притом еще в отдаленные времена Тацита» [Барсов 1894: 179].

Тесно взаимосвязанным с данным значением стало его дальнейшее развитие в русском просторечии и русских говорах: «Бурлило. Простон.

Шумливый, неспокойный человек» [Сл1847, I: 90], «Бурлаченье. Грубое обращение, невежественные поступки», «Бурлачить. Поступать побурлацки, грубо, невежественно» [там же]. Ср. также бурлак (бурлака) – ‘холостяк разгульной жизни’, тот, ‘кто много бурлит’ [ДопОп 1858: 14];

бурлаковатый ‘грубый и пошлый в обращении’; бурлачить ‘грубить, буянить, ругаться, драться, своевольничать’; бурлачиться ‘дичать, грубеть в бурлачестве’; бурлаченье, бурлачество – «занятие бурлацким промыслом; бурлаковать (кур. вор.) ‘вести холостую, разгульную жизнь’.

Также набурлачить ‘нашуметь, наругаться по-бурлачьи’; забурлачить ‘стать бурлачить, грубо и буйно обходиться’, забурлачится ‘привыкнуть к мужицкому, грубому обращению и перенять его’ [Даль I: 143].

В донских казачьих говорах слово бурлак (бурлака) фиксируется в двух значениях: бурлак – ‘неженатый, бессемейный казак, не имеющий хозяйства’, бурлака (неодобр.) – ‘молодой человек, гуляка’ [БТСДК].

Ср. по материалам СРЯ XVIII в.: «Бурла цкий... А в пьянство, или, по обыкновению бурлацкому, в зернь и в картеж отнюд не въдавайся. Псш.

Завещ. 146. Бурлацкая рухлядь. САР1 I Бурлацки и По 386.

бурлацки, нареч. Взирая с судна на пучину, Бурлацки клял свою судбину, И бабьим голосом ревл. Оспв Енеида I 21. Шут умющий.. свистать по бурлацки. Зрит. I 131.» [СРЯ XVIII, 2: 169].

В качестве примеров развития данного значения, интересно отметить фиксируемое в «Полном французско-русском лексиконе»

(1786): Бурлачка, забиячка (т. II, с.291) и в Словаре Даля бурлачиха (бурлачка) – ‘сварливая, грубая, неуживчивая баба’1.

Соглашаясь с правомерностью версии В. И. Даля — размещением слова бурлака, бурло в группе бурливый — П. Я.

Черных отмечает:

«Авторы статей и очерков о бурлачестве середины XIX в. отмчают, что при всех своих мрачных сторонах оно «представляет некоторый вид разгула и личной свободы» (Морск. Сб., 1862, №7, с.7). Ср. поговорки, записанные Далем (I, 126): «дома бурлаки — бараны, в на плесу — буяны»

Если слово бурлак за несколько столетий претерпело значительную семантическую

эволюцию, то бурлачиха (бурлачка) сохранило только данное значение. Это тем более любопытно, если принять во внимание факт существования в России и женских бурлацких артелей. То, что слово бурлачиха (бурлачка) сохранило исконную семантику, можно объяснить, видимо, немногочисленностью женщин, исполняющих бурлацкие обязанности. Редкость этого явления способствовала и тому, что в словаре В. И. Даля у отмеченных выше слов отсутствует значение, несомненно, существовавшее в языке в то время – ‘женщина-бурлак’.

и др. В произведениях и журнальных статьях Пушкина бурлак (и прил.

бурлацкий) встр. с тем и другим знач. Ср.: «В сраженье трус, в трактире он бурлак», 1821 г. (ПСС, II, 161); низкое бурлацкое выражение (ПСС, XI, 165)» [Черных 1999, I: 125].

Показательно, что бурлацкие песни конца XIX в. в рукописи «Песни бурлацкие, разбойничьи, воровские, острожные» (СПФ АРАН) совершенно тождественны по содержанию песням разбойничьи и воровским, и в ряде случаев одна и та же песня подписана двояко: и как воровская, и как бурлацкая.

Это значение подтверждает как этимологическую гипотезу В. И. Даля, Н. М. Шанского (от русс. бурлить), так и гипотезу Р. Г. Ахметьянова (от тюрк. ‘бродяга’, ‘чужак, чужой, пригульный’).

Причем последняя версия предпочтительнее, так как появление и функционирование слова (и его дальнейшая история) наиболее полно исторически, регионально соответствует данной этимологии. Также важным аргументом в ее пользу можно считать дальнейшее направление его заимствования в другие языки из русского в указанном значении: ср. у Фасмера: «Во всяком случае, лит. burlokas, лтш. burlks, фин. purlakka, purlakko и рум. burlac "холостяк" заимств. из русск.» [Фасмер I: 246]. Ср.

также у Д. К. Зеленин, «самое слово бурлак не славянского корня, но в литовский язык оно перешло от русских. В некоторых литовских говорах прежде словом burlokas называли русского человека вообще» [Зеленин 1947: 391]. Ср. также в укр., белорус. языках бурлак ‘бурлак’, укр. бурлака ‘бобыль’ [Черных 1999, I: 124].

Представляется важным, что первыми фиксация на материале русского языка является прозвище Бурлак, что также подтверждает коннотативность исходного значения, к которому можно отнести ‘бродяга, гуляка; удалой, разгульный молодец; холостяк’ и пр. Это значение закрепляется в словарях XVIII–XIX вв. как просторечное: «похабной, подлой, забиячливой» [САР I, I: 386]; «грубый, невежливый человек» [Сл 1847, I: 89], однако с конца XIX в. в толковые словари оно уже не попадает, оставаясь только в диалектных словарях (см. выше и далее).

Сформулированное, но не подтвержденное цитатным материалом в СРЯ XI–XVII вв. уточнение в формулировке значения ‘бездомный, бессемейный человек, нанимающийся на сезонные работы; бродяга’ [СРЯ XI–XVII, I: 356], имеет широкое подтверждение только по материалам диалектных словарей XIX–XX в., однако стоит подчеркнуть, что его функционирование по материалам русских говоров хоть и очень продолжительно (вплоть до конца XX в.), но регионально ограничено.

Это значение фиксируется еще в XIX веке на севере и северозападе, а также на юге России: бурлак – это крестьянин, покинувший дом для заработка денег [Куликовский 1898: 7; Подвысоцкий 1885: 12; ОпОбл 1852: 17; ПОС, II: 218–219; Григорович 1851: 72]. Причем в Словаре архангельского наречия А.

Подвысоцкого указывается также значение:

‘холостой, не женатый человек’ [Подвысоцкий 1885: 12].

В ряде регионов слово бурлак (и, соответственно, производные:

бурлачить, бурлачество и т.д.) употреблялось в столь различных значениях, что у авторов возникала необходимость в специальных пояснениях значения слов бурлак, бурлачество, бурлачить и других однокоренных слов. См., например: «Промысел этот (отхожий промысел деревенских татар. – Д. В.), – так называемое здесь – “бурлачество” – состоит в хождении на заработки “в степь”, т. е. в Самарскую и Оренбургскую губернии и к Уральским казакам: косить, жать, убирать хлеб и молотить (sic!)» [Лаврский 1884: 12].

По сообщению А.

Жаравова, в середине XIX века на территории Архангельской губернии бурлаками называли рабочих, которые трудились в Санкт-Петербурге (других рабочих называли артельщиками):

«Артельщики и бурлаки вообще имеют одинаковое значение, т. е. рабочие;

собственно же бурлаками называют одних петербургских артельщиков;

они имеют преимущество» [Жаравов 1853: 2]. См. также: «Получив дуван, молодые артельщики весело возвращаются домой из Архангельска, а щеголеватые бурлаки из С.-Петербурга» [Там же].

См. у Даля: бурлачить ‘идти в бурлаки, в судовую работу, на заработки’; бурлаченье, бурлачество ‘занятие бурлацким промыслом’.

‘Бурлачеством зовут и общество, толпу, артель бурлаков»; выбурлачить ‘добыть, заработать бурлачеством, бурлацким промыслом. На подати да на вино выбурлачили’; набурлачить ‘нажить бурлачеством’;

Став историзмом в современном русском языке, слово бурлак, тем не менее, продолжает жить во многих, преимущественно северных, русских территориальных диалектах в указанном значении. Так, «Словарь русских говоров Карелии», отражающий современное словоупотребление («СРГК (Словарь русских говоров Карелии. – Д. В.) – дифференциальный сводный словарь разговорной речи современного старожильческого сельского населения [СРГК: 4]»), указывает следующее значение слова бурлак: ‘Тот, кто занимается отхожим промыслом’ [СРГК: 142].

Примечательно, что слово в этом значении употребляется, судя по географическим пометам, данным к словарным иллюстрациям, по всему огромному региону (фактически по всему Европейскому Северу России): в 14 районах Архангельской, Вологодской, Ленинградской, Новгородской области и Карелии. См. также: бурлакать – ‘уходить в отхожий промысел’ [СРГК: 142]; бурлачить – ‘заниматься отхожим промыслом’ [СРГК: 143].

Так, одно из значений слова бурлак, фиксируемых «Псковским областным словарем с историческими данными» – ‘В настоящее время – бывший крестьянин, работающий и живущий в городе’. К этому значению даны иллюстрации, свидетельствующие о частотности употребления слова, по крайней мере в определенных ситуациях: «В нас хто в Линингради уехамшы, фсё бурлакам завут. Уехал, бросил дом – вот и бурлак»; «Хадила г Зинки, к ей бурлак приехать сабирался, брат с Лининграда» [ПОС, II: 218–219].

Еще одно значение, фиксируемое ПОС – ‘Приезжий из города, дачник’: «Мне гастинца привязли бурлаки, приежжые с Лянинграду, аддахнуть приехали»; «Здесь ужо бурлакоф многа; ето каторые даци бярут» [Там же]. Слово бурлак в последнем из значений дало производное бурлачонок – ‘сын дачника’.

Эти материалы, в свою очередь, позволяют согласиться с тем, что первым в истории русского языка было синкретичное значение, сформулированное авторами СРЯ XI–XVII: это и бродяга, и разгульный, удалой, бессемейный, свободный человек, как правило, нанимающийся на любые виды сезонных работ. (Ср.: ‘бродяга, нанимающийся на сезонные работы’ [СРЯ XVIII, II: 169]). Последний компонент важен в истории данного слова, так как именно на его основе формируется значение, уже известное нам (см. далее).

Таким образом, исторически первым, зафиксированным в русском языке с XVII в., можно считать значение ‘бездомный, бессемейный человек, нанимающийся на сезонные работы; бродяга’. Поэтому нет основания соглашаться с утверждением М. Фасмера, что для истории слова «Вероятно, следует считать исходным собир. знач. "рабочая артель с твердым уставом"» и с тем, что «тогда встает вопрос о заимств. из ср.-нж.н. burlach, также burschap "(крестьянская) община, гражданское право».

Артельным этот вид индивидуального отхожего промысла становится гораздо позже и только с в. возможно не исключать XVIII целесообразность в том числе и такой этимологии.

2. С начала XVIII века слово бурлак начинает активно употребляться в известном нам значении, причем во всех толковых словарях с конца XVIII в. оно оказывается первым, что свидетельсвует о его большей употребительности или большей известности носителям языка. Как отмечает П. Я. Черных, «В Петровское время слово бурлак, вероятно, было общеупотребительным. Ср. в «Расходной книге имп.

Екатерины» за 1722 г.: «дано бурлакам, которые от Саратова до Астрахани г р е б л и » (СВАБ, II, 109)» [Черных 1999, I: 124, разрядка источника].

В Словаре Академии Российской бурлак — это ‘работник на водоходных судах по Волге и другим рекам’ [САР I, I: 386].

Приведем несколько цитат из СРЯ XVIII в., где помимо значения «бродяга, нанимающийся на сезонные работы» фиксируется «1. Обл.

(Волж.) Наемный работник (из бедняков) на речном судне», которое подкрепляется следующими цитатами, свидетельствующими об активном распространении слова в данном значении: «Хотя вы мои слова почтете за враки, Только лутче б я пошол на Волгу в бурлаки. Лутчее б мне записатца у них в кошевары. Интерм. 59. Лесистое пространство около реки Ветлуги.. не имеет при себе ни единого города. Туда с Волги укрывается великое множество зимою бурлаков. Лом. АСС VI 401. С идущих мимо города по Волг судов сганиваемы были бурлаки для ношения помянутых рам. Држ. VI 409. | В сравн. Потом вс в лямки запряглися, На Волг будто бурлаки. Оспв Енеида I 61» [СРЯ XVIII, 2: 169].

Так, если в «Уставе морском» Петра I, вышедшем в 1720 году и регулирующем разнообразные отношения, в том числе и правовые, в морском флоте, для обозначения рядового служителя употребляется форма матрос, то в Петровском же указе этого времени, касающимся защиты речных судов от разбойников, для обозначения рядового служителя на речных судах использовано несколько других, альтернативных друг другу, форм, а именно работные люди, работники, наемные работники и бурлаки. При этом если первые три формы взаимозаменяемы и, следовательно, являются синонимами по отношению друг к другу, то четвертое слово – бурлаки – находится в оппозиции по отношению к первым трем, что явствует из встречающихся в указе сочетаний «работные люди и бурлаки», «наемные работники и бурлаки» и т. п. [О обязанности работников на торговых судах защищать оные от разбойников 1830: 746– 747].

Подобная оппозиция, представленная в указе, позволяет предположить некую «трудовую дифференциацию» занятых на судне людей. Вероятно, работные люди (работники, наемные работники) на речных судах занимались преимущественно собственно судовой работой, тогда как бурлаки – передвижением судна (по крайней мере, такое разделение труда было бы логичным, находящим подтверждение в более поздних источниках).

С конца XVIII века (по крайней мере, с 1781 года) в официальных юридических документах для обозначения работника на судне использовалось слово водоходец, см. [«О найме корабельных служителей и водоходцев» 1781]. При этом если под «корабельными служителями»

понимались люди, имеющие «определенные должности», т. е. командный состав, находящийся на судне, то под водоходцами понимался низкоквалифицированный персонал, или судовая команда. Водоходцы «обязаны исправлять всякую вообще работу на корабле, как то:

оснащивать или разснащивать, действовать рулем и парусами, ошвартовливать корабль, мыть его и содержать в чистоте, сниматься с якоря, нагружать, укладывать и выгружать товар или баласт и проч.» [Там же].

Позже водоходец (тем не менее фиксируемый в словаре В. И. Даля:

«Водоход, водоходец м. кто ходит, плавает на судах по рекам, а по морю мореход. || Арх. хороший пловец и ныряла») заменяется в официальных документах словом судорабочий, см. [Проект положения о взаимных правах и обязанностях судохозяев, или судопромышленников, и бурлаков, или судорабочих. 1837].

Функционирование слова судорабочий (т. е. «рабочий на судне») подчеркивает многообразие выполняемой бурлаками на судне работы.

При этом в живой речи слово бурлак продолжало употребляться весьма широко, обозначая работника на судне, выполняющего весь круг обязанностей, необходимых для благополучного хода судна. См., например: «Водотечность судна в пути составляет для бурлаков истинную кару Божию; они, не покладая рук, должны откачивать воду» [Сувэйсдис 1891: 133]. Судя по тексту, из которого взята цитата, рассказывающему о сплаве леса по рекам пермского края, бурлаки выполняют все работы на судне, о тяге бечевой нет ни слова, что также подтверждает более широкое значение слова бурлак.

Для анонимного автора середины XIX века бурлаки и рабочие – одно и то же: «На каждом судне находится лоцман, водолив и бурлаки, т.

е. рабочие» [Сельскохозяйственная статистика 1859: 23]. Не менее показательно описание круга их обязанностей: «Бурлаки во время пребывания их на судне составляют экипаж оного, и исполняют все необходимые при плавании работы. По прибытии к месту назначения бурлаки должны только убрать и сложить в порядке весь каталаж, т. е.

такелаж, отвязать парус от рейны (реи), высушить его на берегу, скатать, связать и уложить в льяло, отвязать становые и ходовой якори, и вообще привести все на судне в порядок. Выгрузка товаров до них не касается; о том, по принятому обычаю, должен заботиться хозяин товара»

[Сельскохозяйственная статистика 1859: 25–26].

В. И. Даль в статье «Матрос» делает любопытное обобщение:

«Купеческие матросы на Касп.ийском море, музуры; речные, бурлаки»

[Даль II: 312] (также: музур – ‘матрос на купеческом и промысловом судне Каспия, как бурлак матрос на речном судне’ (sic!) [Даль II: 365]).

В первые десятилетия после появления пароходов на реках «рядовых служителей» на них также, возможно, в силу «языковой инерции» называли бурлаками. В 1857 году, говоря о «заработке судорабочих», И. Вернадский пишет: «На пароходах бурлакам платится около 8 р. сер. в месяц, на своих харчах (sic!)» [Вернадский 1857, 1: 111].

Позже (и вплоть до настоящего времени) в этом значении стало употребляться слово матрос, использовавшееся ранее только по отношению к рядовому «персоналу» на морских судах, см., например:

«Матрос. Так называется рабочий на судне. Название это заимствовано с морских судов» [Неуструев 1914: 174].

Ранее использованию слова матрос применительно к работникам на речных судах, мешало, вероятно, его иноязычное происхождение1.

Таким образом, наиболее известное сейчас значение слова бурлак – ‘рабочий на речном судне’ – исторически фиксируется с XVIII в.

Официально в начале XIX в. в этом значении бурлак сосуществует с равнозначным ему словом водоходец и к концу XIX в., с развитием парового флота и с прекращением такого важного бурлацкого вида деятельности, как тяга судна бечевой, — вытесняется словом матрос.

Однако и данное значение имело более сложную историю развития.

Рассматривая кратко историю слова бурлак Д. К.

Зеленин отечал, что «Прежде… русские называли «бурлаком» не только тягача судов или сплавщика плотов, а всякого одинокого, бессемейного отходчика. … Позднее «бурлаками» у нас стали называть только чернорабочих водников, работающих на водных путях, и главным образом две их группы. Первая группа — рабочие, которые артелями тянули вручную вверх по Волге и другим большим рекам суда с грузом. Это наиболее известные бурлаки, увековеченные известной картиной И. Е. Репина «Бурлаки на Волге» и стихотворениями Н. А. Некрасова.. Вторая группа бурлаков — это Именно это, по всей видимости, способствовало тому, что на протяжении очень долгого времени – 1700-е годы – конец XIX века, – в составе русской судовой лексики функционируют две терминологические подсистемы, почти не взаимодействующие: 1) морская судовая лексика, используемая на морских судах и имеющая полностью заимствованный характер, преимущественно из английского и голландского языков: мачта, рея, бушприт, матрос и др., и 2) речная судовая лексика, используемая на речных судах и имеющая преимущественно исконный характер: посуда, бабайка, дерево, понос и др. Показательно, что для носителя современного русского языка нуждающимися в пояснении будут слова преимущественно из второй группы.

Слово матрос, будучи заимствованным в период основания самого русского флота вместе с некоторыми другими словами из голландского языка (голл. matroos), претерпевало в русском языке за три века своего существования не только изменения в семантике, о чем мы уже сказали, но и некоторые, пусть и незначительные, изменения в своем графическом облике.

Так, на протяжении всего XVIII и, по крайней мере, до середины XIX века в русском языке слово фиксируется в двух фонетических вариантах:

матроз и матрос. Нижний корабельный служитель) [САР I, IV: 62.], [СРЯ XVIII, 12: 93]. Во втором издании САР также дается форма матроз [САР II, III: 717), она же указывается в «Словаре церковнославянского и русского языка» 1847 года [Сл1847, II: 291].

Далеко не сразу закрепившись в отечественном речном судоходстве, голландское заимствование матрос в современном русском языке стало означать моряка, не принадлежащего к командному составу, рядового военного флота или служащего судовой команды в гражданском флоте (см., напр., [БТС]), вне зависимости от того, на каком судне – морском или речном – он служит.

сплавщики плотов, леса; на русском Севере их называли еще собирательным словом «аравушка» (орава – толпа). Третья группа — все прочие чернорабочие на судоходных и сплавных реках, включая грузчиков-крючников и других неквалифицированных рабочих» [Зеленин 1947: 391–392].

Очевидно, что два последних значения ‘сплавщики плотов’ и ‘чернорабочие на сплавных реках’ тесно связаны с основным (‘судорабочий’) и являются его региональными модификациями.

Так, преимущественно в северных говорах под бурлаками понимались рабочие, заготавливающие лес и сплавляющие его по рекам, см., например:

«Бурлачество, т. е. гонка лесов, нагрузка судов, провод судов и барок по рекам и каналам Мариинской системы особенно развиты в уездах Лодейнопольском, Вытегорском, Каргопольском и Олонецком» [Иванов 1867: 145] 1. О бурлаках — славщиках плотов — идет речь и в повести Д. Н. Мамина-Сибиряка «Очерки весеннего сплава по реке Чусовой»

(1883). Бурлакам «третьей группы», грузчикам, судовым чернорабочим, посвящена повесть А. Спешилова «Бурлаки» (1940 г.). Как отмечает сам Д. К. Зеленин, эти две последние группы бурлаков малоизвестны, тогда как именно «волжские бурлаки» представляют наибольший интерес «с точки зрения терминологического наследства» [Зеленини 1947: 393].

Таким образом, впервые зафиксированное по материалам XVII в. в значении ‘бездомный, бессемейный человек, нанимающийся на заработки;

бродяга’, слово бурлак к XIX в. употребляется в русском языке в нескольких значениях, «сумму» которых мы обнаруживаем в «Толковом словаре живого великорусского языка» В. И. Даля: бурлак – ‘вост. вообще, крестьянин, идущий в чужбину на заработки, особ. на речные суда; || южн.

неженатый, холостой, одинокий, бездомок, шатун, побродяга; || буйный, своевольный, грубый, дикий’ [Даль I: 145].

Особенно примечательным в этой цитате выглядит то, что автор не только дает определение слову бурлачество, так как осознает, что слово в этом значении читателю незнакомо, но и дает определение слова в фокусе именно того значение, которое было употребительно в описываемом им регионе.

Именно в этих значениях слово употребляется в XVIII–XIX веках, т. е. в эпоху существования самого явления бурлачества. К концу XIX столетия, из-за стремительного развития парового флота, необходимость в ручном труде заметно снизилась, в передвижении при помощи бечевы исчезла вовсе, бурлачество как социальная группа перестало существовать – так слово во всех значениях постепенно вышло из активного употребления.

Важным выводом также можно считать, что в истории развития значений данного слова семиотически объединяются не только история понятия бурлачества как профессиональной деятельности на речных судах, но и социально-психологический типаж ее представителей. В XVIII–XIX веках бурлак – это и буйный, своевольный и грубый человек, и наёмный рабочий, преимущественно на речных судах. Семантическая деривация по принципу сужения значения от наименования характера, темперамента человека к виду профессиональной деятельности, как мы увидим ниже, будет иметь социально-культурную обусловленность.

Официальное наименование бурлаков было «судорабочие»: в обязанности бурлаков, кроме передвижения речного судна при помощи бечевы (а именно это значение указывают современные словари), входило выполнение на судне самых разнообразных работ. Слово бурлак в XIX в.

вытесняет использовавшееся параллельно с ним с конца XVIII в.

наименование водоходец, а впоследствии уступает новому термину матрос.

Институт русского бурлачества как отхожего промысла, его профессиональная специфика являются уже историческим фактом, не относящимся к широко известным, поэтому представляется необходимым рассмотрение истории данного социального и историко-культурного понятия.

Уже в 1871 году Владимир Гиляровский, захотевший повторить опыт Рахметова, героя романа Н. Г.Чернышевского «Что делать?», прошедшего в лямке всю Волгу, с большим трудом отыскал в Ярославле бурлацкую «аравушку» [Гиляровский 1960: 1, 171].

1.2. Социальная история русского бурлачества Лингвистическая история слова бурлак начинается, по имеющимся памятникам, как было рассмотрено выше, с XVII в. Исторические же данные позволяют утверждать, что зарождение бурлачества относится к концу XVI века. Для истории промысла важно подчеркнуть, что «Бурлаки — это особые рабочие артели на больших судоходных реках, к-рые занимались передвижением речных судов и груженых барок. К ним причисляют нередко рабочих-водников, находящихся на судне во время сплава» [БСЭ 1927, 8: 198];

их труд был необходимым только в зонах, затруднительных для сплавного судоходства, где была необходимость в паузке, завозе или тяге судна бечевой, а также при взводном судоходстве, т.е. против течения реки.

История возникновения и существования русского бурлачества теснейшим образом связана со спецификой экономической истории России, с ее географическими особенностями и социальной историей в целом.

Реки имели огромное значение в экономической жизни России.

Особенно большое значение для русской хозяйственной жизни, экономики, истории и культуры имела Волга, одна из крупнейших и важнейшая из русских рек, а также реки, относимые к волжскому бассейну – Кама, Ока и множество других более мелких водных артерий.

Подобное положение сохранялось на протяжении многих столетий. Еще в середине XIX века один из анонимных исследователей русского бурлачества писал: «На всем пространстве течения Волги с началом навигации идут в обе стороны бесчисленные суда, нагруженные товарами.

Перевозка сухим путем хотя и могла бы доставить в более скором времени товары к месту их сбыта, но купцы предпочитают водяной путь, как сопряженный с меньшими издержками, хотя более продолжительный и не совсем безопасный» [Бурлачество в Астраханской губернии 1851: 50]. Разумеется, «бесчисленные суда», плывущие «в обе стороны», то есть вверх и вниз по Волге, требовали большого числа рабочих, выполняющих самые различные судовые обязанности. Таким образом, предпочтение водных путей любым другим обусловливало важность и нужность судового, преимущественно бурлацкого промысла.

В древнерусский период, по крайней мере с IX–X веков, Волга активно использовалась славянами для торговых связей с народами, обитавшими не только в Среднем и Нижнем Поволжье, но и в далеких восточных странах. В условиях низкого освоения огромных пространств и отсутствия дорог реки стали естественными путями для торговцев, путешественников, воинов.

В результате использования водных путей с течением времени сформировалось несколько способов передвижения судов по рекам:

самосплавом, на веслах, парусах, с помощью бечевой тяги, а также завоза якорей (подачей) (см., например, [Обозрение экономической статистики России 1849: 238]; [Бурлачество в Астраханской губернии 1851: 51]; [Материалы для географии и статистики России 1868: 192–194]; [Мельницкий 1853: 3] и др.).

Все судоходство делилось на сплавное (совершалось вниз по течению реки) и взводное (против течения). Если на пути встречались мели и перекаты, во избежание застревания судна на мели приходилось производить паузку, перегружая товары в мелкие суда, которые могли миновать опасное место.

Осадка судна, с которого вывозились товары, уменьшалась и благодаря этому оно также имело возможность преодолеть опасное место, не коснувшись мели или переката дном.

В начальный период русской истории тяжелая физически работа на судах выполнялась рабами, холопами, смердами и «рядовичами». Последние нанимались на основании «ряда», т. е. договора, чем и было положено начало постепенному формированию свободного рынка рабочей силы (по крайней мере, в судоходстве). К концу XII – началу XIII века появляется наименование «наймит», обозначающее отношения свободного найма [Юшков 1939: 125].

«Словарь русского языка XI–XVII вв.» указывает данное значение слова (‘тот, кого нанимают для какой-л. работы или службы’) с еще более ранней фиксацией – 1128 г. [Сл. XI–XVII, 10: 103].

Монголо-татарское нашествие (1237 г. и сл.) привело к разорению многих русских земель, демографическому спаду, ослаблению экономики.

Кроме того, Волга почти на всем своем протяжении стала контролироваться, вплоть до XVI века, татарами, что неизбежным образом вело к сокращению русского судоходства. Лишь завоевание Казани в 1552 и Астрахани в 1556 годах сделало Волгу полностью контролируемой русскими, однако и этот контроль зачастую был иллюзорен – суда, плывущие по Волге, и их команды могли стать жертвами разбоя вплоть до 1860-х годов.

Постепенный рост производства, развитие товарно-денежных отношений и отечественной экономики в целом создавали условия для перехода к наемному труду, т. е. к возникновению бурлачества как промысла.

Если Д. К. Зеленин, в своих этнографических изысканиях неоднократно обращавшийся к теме бурлачества, в начале XX века возникновение бурлацкого промысла относил к XVI–XVII векам [Зеленин 1915], то Ф. Н. Родин, автор единственной монографии, посвященной истории бурлачества, относил возникновение промысла к более раннему времени, а именно к XIV–XV векам, связывая это событие с развитием на Волге свободного найма судорабочих [Родин 1975: 16].

Волга как крупнейшая река Европейской России, имевшая первостепенное значение для экономики страны, стала главным центром русского речного судоходства, судопромышленников и судорабочих (бурлаков). Однако бурлаки уже в довольно раннее время работают и на других реках, в том числе северных.

Английский посол Антоний Дженкинсон писал в XVI веке: «Суда, называемые насадами, очень длинны и широки, крыты сверху и плоскодонны;

они сидят в воде не более, как на 4 фута и поднимают 200 тонн; на них нет никаких железных частей, но все сделано из дерева; при попутном ветре они могут плыть под парусами. В противном случае из многочисленных имеющихся на насадах людей иные тянут их, обвязав вокруг шеи длинные тонкие веревки, прикрепленные к насаду, иные же отталкиваются длинными шестами. На Двине очень много таких судов; по большей части они принадлежат вологжанам, ибо в этом городе живет много купцов, пользующихся вышеупомянутыми судами для доставки в Вологду соли с морского берега»

[Дженкинсон 1938: 75].

Нужно отметить, что бурлацкий промысел всегда, даже в поздний период своего существования, когда были возможны разнообразные технические улучшения, был физически трудным. Так, анонимный автор писал в середине XIX века: «Правильно устроенного искусственного бечевника, ни по Саратовскому берегу Волги, ни по Самарскому не существует. Бечевниками служат протоптанные по берегам тропинки, для больших судов по нагорному берегу, потому, что они идут преимущественно в половодие, когда луговой берег затоплен и непроходим, а для малых – по луговому. Бечевник нагорной стороны проходит либо по скатам и вершинам гор и оврагов, либо по прибрежному песку и глине. В зной песок раскаляется и жжет ноги, а в дождь глина распускается и делается вязкою и скользкою» [Сельскохозяйственная статистика 1859: 22–23].

Установленный Россией контроль над Волгой как крупнейшим торговым путем привел к установлению более активных торговых связей с другими государствами: Персией, Хивой, Бухарой, Индией и др. Кроме того, Россия становится транзитным путем между Востоком и странами Европы. Все это, в свою очередь, оказало положительное воздействие на русскую экономику. Возрастало количество судов, плававших по Волге и другим рекам (Каме, Оке и др.), увеличивался спрос на судорабочих, т. е. бурлаков.

Бурлачество становится промыслом, происходит формирование категории населения, которая занимается этим промыслом. Несмотря на социальную пестроту, основу данной категории населения составляли крестьяне, что нашло отражение даже в словарных определениях слова бурлак (см. об этом далее).

Развитие промышленности и сельского хозяйства России в XVIII веке привело к значительному оживлению внешней и внутренней торговли и, естественно, вызвало существенные сдвиги в судоходстве и речных промыслах.

На Волге появлялись новые типы судов, улучшались пути сообщения, резко возрос судооборот, так как основная масса грузов перевозилась по воде.

В первой трети XVIII века развернулись гигантские по тем временам работы по углублению рек, строительству плотин, шлюзов, каналов и других гидротехнических сооружений. В 1709 году закончилось строительство Иваньковского водного пути, который соединил Оку с Доном благодаря системе из более чем трех десятков шлюзов. Также в 1709 году была открыта Вышневолоцкая водная система, связавшая Волгу и Каспий с Балтийским морем.

Уже после смерти Петра I, по воле которого и осуществлялись эти грандиозные изменения, в 1731 году был введен в эксплуатацию Ладожский обходный канал, в акватории которого речные суда могли укрываться во время штормов.

Начиная с XVIII века, центр торговли страны переместился на Северозапад, однако Волга продолжала оставаться важнейшим водным путем, по которому ежегодно сплавлялись и поднимались миллионы пудов различных грузов. На Волге располагались и крупнейшие русские ярмарки, оборот которых неуклонно возрастал. Так, если в 1697 году оборот Макарьевской ярмарки в Нижнем Новгороде составлял 80 тысяч рублей, то к середине XVIII века он вырос до 489 тысяч рублей, а в конце столетия, в 1790 году, он достиг 30 миллионов рублей [Беккер 1852: 22]. Анализ источников позволяет выявить наиболее важные для населения товары, перевозка которых по рекам носила массовый характер.

Так, в конце XVIII века с Нижней Волги в верховые города отправлялось более 5 миллионов пудов соли. Железо и изделия из него, предназначенные на экспорт, вывозились с Урала речными путями в Петербург все возрастающими темпами: если в середине века его вывоз составлял 1236 тысяч пудов, то в 1797 году – 3886 тысяч; таким образом, за 47 лет (1750 – 1797 годы) вывоз железа вырос более чем в три раза. Суда, нагруженные железом, должны были спуститься по реке Чусовой в Каму, оттуда в Волгу а затем уже по Вышневолоцкой системе они попадали в Петербург. Трудный и чрезвычайно опасный сплав по Чусовой описал Д. Н. Мамин-Сибиряк в своем цикле рассказов (напр., «На реке Чусовой»).

Кроме железа заграницу экспортировался и лес. За полвека, с 1749 по 1804 годы, вывоз леса заграницу вырос в денежном отношении с 203 тысяч до 1 270 тысяч серебряных рублей, т.е. более чем в шесть раз. Экспорт в Западную Европу некоторых других товаров (хлеб, лен, пенька, шерсть и т.д.), перевозимых по Вышневолоцкой системе, только в 1777 году составил 12 620 тысяч пудов [Струмилин 1960: 343; Любомиров 1947: 715; Клокман 1960: 31].

Если в 1749 г. вывоз товаров из России составил в денежном выражении около 7 млн рублей, то через 30 лет, в 1781–1785 гг., он достигал ежегодно почти 24 млн рублей (причем вывоз товаров из России значительно превышал ввоз).

[Внешняя торговля России в XVIII веке 1961]. См. также другие источники по внешней торговли России в XVIII веке: [Гулишамбаров 2002; Семенов 2003;

Демкин 1995; Ионичев 2001]. Основное количество грузов, предназначенных для экспорта (как и поставляемых в крупные города страны), перевозилось по рекам, что требовало большого количества судорабочих.

Продолжившийся рост отечественной промышленности и дальнейшее расширение всероссийского рынка, а также укрепление международных торговых связей в XIX веке требовали все большего количества судорабочих.

Если в 1800 году по Вышневолоцкой водной системе, соединившей Волжский бассейн с Балтийским морем, прошло 5000 судов, то в 1825 году количество судов, прошедших по этой системе, а также по введенным в эксплуатацию в 1810 году Мариинской и Тихвинской водным системам, составило 11 684 единиц, а в 1836 – 13 331 судов [Журнал Главного управления путей сообщения и публичных зданий 1857: 350]1.

Еще большее количество судов ходило по Волге и другим рекам Волжского бассейна. Так, в 1830 году на Волге было до 15 000 судов, на Оке – Тенденция меняется к концу века. Так, анализируя статистику судоходства на Цнинском канале, В. Рагозин отмечал: «Ешё 50 лет назад — увидим, что в 1805 году здесь проходило слишком 5000 барок... Были времена и ещё лучшие: так в 1824 году число барок и плотов простиралось свыше 10000! Вот какие бывали караваны! И вдруг в 1872–74 годах – по 375 судов!» [Рагозин 1880, I: 96]. Угасание Вышневолоцкой системы, по мнению автора, было связано, во-первых, с развитием железнодорозного сообщения между регионами, во-вторых, развитием Мариинской водной системы.

около 6 000, на Каме – около 1800, 1150 на других притоках Волги [Арсеньев 1836: 17–19]. Таким образом, общее количество судов на реках Волжского бассейна, по свидетельству современника, составляло в 1830 г. 23 950 единиц.

Увеличение перевозимых по рекам грузов, количества используемых при этом судов и занятых их обслуживанием судорабочих продолжалось вплоть до середины XIX столетия, времени, когда активное развитие пароходства уменьшило потребность в людском труде, приведя, тем самым, к уменьшению количества занятых на реках бурлаков.

Одной из первых попыток изменения существовавшего длительное время положения дел в судоходной отрасли стало изобретение и внедрение коноводных машинных судов, начало применения которых приходится на 1810-е годы. Так, в 1814 году механик-француз Жан-Батист Пуадебар получил в 1814 году привилегированное право сроком 10 лет на эксплуатацию судов придуманной им системы. Одновременно с ним русский изобретатель, крепостной крестьянин Михаил Сутырин, предложил свою машину, функционально схожую с предложенной Ж.-Б. Пуадебаром, но отличающуюся от нее рядом конструктивных улучшений.

Однако после непродолжительной работы суда с машиной конструкции М. Сутырина были вынуждены прекратить эксплуатацию изобретения крестьянского механика из-за судебного иска, поданного Ж.-Б. Пуадебаром, в котором тот обвинял М. Сутырина в краже его изобретения.

Арестованные суда с сутыринской машиной сгнили на берегу Волги, а сам М. Сутырин, после целой череды злоключений, растянувшихся на 20 лет, умер, находясь, вероятно, в воронежской тюрьме [Родин 1966].

Коноводные машины продолжали использоваться на реках с теми или иными модификациями, часть из которых придумывалась «на ходу», письменно не фиксировалась и поэтому утрачена навсегда. Механизм коноводных судов состоял из толстого деревянного (на больших судах – металлического) столба, укрепленного вблизи носовой части так, что нижним концом столб крепился в специальном гнезде на днище. На нижней палубе на столб (или «вал») насаживалось массивное колесо с прикрепленными к нему 12 горизонтально расположенными рычагами, каждый из которых был длиной по 1,5 сажени. К каждому рычагу припрягались несколько лошадей в ряд (на больших судах до 4). Такая конструкция позволяла перевозить в крупных коноводках до 400 тысяч пудов груза.

При каждой коноводке было несколько больших лодок (завозки или завозни) для завоза якорей. Кроме различных снастей на судне находилось несколько якорей: один становой и несколько завозных по 100 пудов каждый.

Обслуживать коноводку, в зависимости от ее размера, могли до 100 рабочих и до 120 лошадей. После того, как одна из лодок сбрасывала якорь, лошади наматывали канат на вал и подтягивали судно до того места, где находился якорь. В это время вторая завозня отъезжала дальше и сбрасывала свой якорь на новом месте, к которому снова шло судно. Таким способом судно могло двигаться непрерывно [Родин 1975: 117–118].

Коноводные машины значительно сократили потребность в рабочей силе, позволяя при этом отправлять грузы большими партиями. Однако смертельный удар бурлацкому промыслу нанесли пароходы.

Первый пароход в России был построен в 1815 году Карлом Бердом, который на Неве установил на обычную барку паровую машину. Через два года К. Берд получил монопольное право выпускать и использовать пароходы в России сроком на 10 лет. В это же время, в 1815–1817 годах, В. А.

Всеволожский испытал два своих парохода, однако в дальнейшем он отказался от их использования.

В 50-е годы XIX века на Волге появились кабестанные пароходы, или просто кабестаны. Функционально они были схожи с коноводными судами, отличались от них тем, что вал для навивки якорного каната вращался не лошадьми, а силой пара. Однако эксплуатация буксирных пароходов оказалась более выгодной, чем использование судов любых других типов, которые оказались в скором времени просто вытеснены более передовым способом передвижения по воде.

Середина века – время стремительного развития пароходства на Волге.

В 1853 году количество пароходов составляло 22 единицы, в 1855 – 34, в 1857 – 51, а в 1859 году – 97. Одно за другим появляются акционерные пароходные общества: «По Волге» (1843), «Кавказ и Меркурий» (1849), «Камско-Волжское пароходное общество» (1851), «Самолет» (1858), «Дружина» (1859) и многие др. [Борковский 1868].

Возрастало не только количество судов, но и мощность их двигателей, а следовательно – и тоннаж грузов, перевозимых на самом пароходе и идущих следом за ним буксируемых судах. Способ передвижения судов при помощи людской тяги, уже давно воспринимавшийся как наиболее архаичный из всех возможных и к тому же негуманный, стал еще и экономически невыгоден.

Начиная с 1840–1850-х годов вслед за уменьшением потребности в бурлацком труде происходит стремительное уменьшение количества занятых на реках России бурлаков. Тем не менее, Ф. Н. Родин отмечает, что снижения количества занятых бурлаков долгое время не было на искусственных водных магистралях, например, на Вышневолоцкой водной системе, где возможность использования парового флота была ограниченной, а грузопоток непрерывно увеличивался [Родин 1975: 126–128].

Датируя исчезновение бурлачества на Волге концом 1860-х годов, исследователь считает, что на Мариинской системе бурлацкий промысел продолжал существовать до конца XIX века [Родин 1975:

174].

В период стремительного развития парового флота сами бурлаки крайне негативно относились к появлению пароходов. См., например: «Невежество бурлаков делает их противниками всяких улучшений, если только они видят в них хотя временную личную потерю. По всему Поволжью бурлаки дружно восстают против пароходов, которые они считают родной сестрой чертовой кобыле (так народ зовет паровозы), железных и шоссейных дорог и даже против коноводных машин» [Материалы для географии и статистики России… 1861: 409].

Нужно отметить, что в процессе постепенного вытеснения бурлацкого промысла, ставшего результатом развития парового флота, часть бывших уже бурлаков нашла себе применение на паровых судах в новых для себя и достаточно массовых профессиях: кочегаров, грузчиков, матросов (последний из терминов появился на речных судах достаточно поздно). Бурлаки стали тем резервом рабочей силы, который был так нужен зарождающемуся речному флоту.

Важным при рассмотрении социально-экономической истории русского бурлачества представляется вопрос о численности работавших на русских реках бурлаков.

В результате социально-экономических изменений, происходивших в стране, расширения и увеличения внешней и внутренней торговли постоянно возрастали объемы речных перевозок, увеличивался судооборот и судостроение, что значительно усиливало потребность в рабочей силе. Для крестьянства приволжских районов бурлачество превращается в один из основных отхожих промыслов. Несмотря на свой явно выраженный сезонный характер, а также подчас тяжелые условия самого труда, нередко отмечаемые исследователями, бурлацкий промысел был широко распространен в среде крестьян: «…пустившись по крайней нужде на судовой промысел, крестьянинотходник постепенно привыкал к нему и уже не менял лямку на соху и борону, он становился профессионалом-бурлаком» [Родин 1975: 159]. Большое количество бурлаков, из года в год занимающихся этим видом промысла, становилась с годами «потомственными волгарями».

Кроме того, увеличение потребности в рабочей силе при ее дефиците в приволжских регионах неизбежно «открывало» для бурлацкой работы те регионы, в которых сам этот промысел мог присутствовать лишь незначительно или вообще отсутствовать. Так, пытаясь избавиться от нищеты и беспросветного существования, в бурлаки уходят герои повести «Подлиповцы»

Ф. М. Решетникова (1864), всю жизнь прожившие в глухой деревне на севере Пермского края. Сезонные миграции населения многократно отмечаются и в этнографической литературе. Подобный характер формирования бурлачества не мог не иметь последствий в виде привнесения в рабочее «койне» бурлаков тех или иных диалектных черт (см. далее).

По мере развития товарного хозяйства и рыночных отношений во второй половине XVII – первой половине XVIII века в бурлацкий промысел шли десятки тысяч людей разных национальностей и социальных групп.

Развитие промышленности и торговли способствовали росту товарооборота, увеличению количества судов и, самое главное, спросу на судорабочих, занятых на эксплуатируемых судах. Объем речных перевозок еще более возрос в связи со строительством в первой половине XVIII века искусственных водных систем – каналов, соединявших, в частности, реки Волжского бассейна с Балтийским морем, открытым после победы в Северной войне для русской торговли.

К середине XVIII века количество работавших на реках бурлаков выросло до 100 тысяч [Павленко 1962: 182] или 120 тысяч человек [Рубинштейн 1952], к концу столетия достигло 200 тысяч человек [Павленко 1962: 182]. Однако исследователь истории русского бурлачества Ф. Н. Родин считает эти данные значительно заниженными. Подробно проанализировав находящиеся в архивах материалы, касающиеся найма бурлаков на рынках труда, а также данные статистики о перевозках грузов и количестве задействованных при этом судов, ученый предположил, что в середине XVIII века на реках Волжского бассейна было занято не менее 125 тысяч бурлаков, и почти столько же (111 тысяч человек) должно было быть занято на обслуживании судоходства Вышневолоцкой водной системы [Родин 1975: 79– 80]. Непрерывный рост перевозок грузов речными судами привел к возрастанию к концу XVIII века количества занятых бурлаков до 210–220 тысяч человек на реках Волжского бассейна и 120–140 тысяч на Вышневолоцкой системе [Родин 1975: 80–82].

Во второй половине XVIII века произошло увеличение денежных повинностей, которые должны были платить крестьяне, с 2 рублей в 1760-х годах до 7 рублей в 1790-е годы [Родин 1975: 96]. Значительное возрастание оброка, произошедшее во второй половине столетия, коренным образом изменило структуру рынка труда судорабочих за счет вытеснения из этой трудовой ниши тех беглых и обездоленных людей, которые шли в судорабочие в XVII столетии, на оседлых крестьян, вынужденных оставлять свои хозяйства на ближайших родственников и уходить на промысел для зарабатывания денег.

Изменение социальной структуры занятости в бурлацком промысле не могло не иметь последствий и в других отношениях, например, в привнесении в профессиональную подсистему отдельных диалектных черт носителей языка, пришедших из тех или иных регионов.

Численность работающих на Волге и Оке бурлаков в 20–30-е нн. XIX в.

К. И. Арсеньев определял в 420 тысяч человек, на Каме – 50 тысяч [Арсеньев 1836: 26–39]. По данным записки нижегородского губернатора А. С. Крюкова, количество волжских бурлаков в 1822 году определяется цифрой в 652 тысячи человек [Родин 1975: 123].

Массовость промысла можно наблюдать и в середине XIX в., в периоде его начавшегося упадка: «Число людей на разных судах в зависимости от размера судна и его грузоподъемности было таково: на ладьях от 135 до 255 человек, на мокшанах от 90-110, на унжаках от 50 до 80, на коренных барках и суриках от 20 до 30 человек, на гусянах от 35 до 100 человек» [Богуславский 1887: 16].

Бурлацким промыслом занималось преимущественно население прибрежных районов Волжского бассейна – Саратовской, Симбирской, Казанской, Нижегородской, Костромской губерний. Пензенскую губернию изза огромного количества бурлаков – уроженцев этой губернии, так и называли «бурлацкой» [Неуструев 1914: 26]. В Астраханской губернии, по сообщению анонимного автора середины XIX века, было «немного людей, занимающихся бурлачеством, потому что край этот представляет много других, более выгодных промыслов» [Бурлачество в Астраханской губернии 1851: 51]. Те же крестьяне, которые из-за недостатка средств не могли заниматься чумачеством (то есть наиболее бедные), все же шли в бурлаки, но нанимались для работы только на короткие дистанции: от Астрахани или своего селения до Царицына или Саратова [там же].

Тем не менее, Астраханский край ежегодно превращался в своего рода средоточие большей части волжских бурлаков, чья работа по спуску судов оканчивалась в Астрахани, при впадении Волги в Каспийское море.

Рассказывая о тяготах долгого пути, тот же автор пишет: «Неудивительно поэтому, что бурлаки дорогу свою по Волге называют “путиной”, нелегко пройти им 75 дней, от Астрахани до Нижнего, куда должны прибыть они в 70 (дней. – Д. В.) или обыкновенно к Ильину дню. Так как они нанимаются по контракту и обязываются поставить товар в срочное время, то чем ближе этот срок, тем более купец старается понуждать бурлаков, и они в это время в сутки спят не более двух часов, а иногда менее. И как не увлечься бурлаку после стольких лишений, после стольких ночей, проведенных без сна, бедными наслаждениями, какие представляются ему в городах! Очень часто бурлак проматывает свой ничтожный заработок, для которого он рисковал жизнью. Но ни один из городов не пользуется между бурлаками такою славою, как Астрахань, где нередко, облитые их собственным потом и кровью, деньги проживают они в несколько дней. Край их производит один только хлеб, а в Астрахани по дешевой цене продаются: рыба – любимая их пища, разнообразные плоды, виноградное вино; на каждом шагу соблазны. Вот отчего они прозвали Астрахань разбалуй-городком» [Бурлачество в Астраханской губернии 1851: 53] (см. также [Вернадский 1857, 2: 12–13]).

Довольно много бурлаков шло на реки, в особенности на Волгу, из Тамбовской губернии [Родин 1975: 128–129]. Были представители и Вятской, и других северных губерний, что нашло отражение не только в отечественной этнографической, но и в художественной литературе: к примеру, герои повести Ф. М. Решетникова «Подлиповцы» (1864) Пила и Сысойка, отправившиеся бурлачить, были уроженцами Чердынского уезда, расположенного на крайнем северо-западе Пермской губернии.

Приведенные материалы позволили продемонстрировать, что бурлацкий промысел был одним из самых массовых в истории нашей страны на протяжении нескольких столетий.

Социально-экономическое развитие России, формирование общероссийского рынка, усиление торговых связей между регионами страны и расширение внешней торговли способствовали значительному увеличению речного флота, а вместе с тем и количества занятых на судах бурлаков. Сотни тысяч бурлаков, работавших на реках и каналах России, образовывали огромную социально-профессиональную группу – русское бурлачество.

Социально-исторической спецификой данной социальной, профессиональной группы, имеющей важнейшие лингвистические следствия, стало несколько факторов.

1. Русское бурлачество существовало одновременно как форма отхожих промыслов и как род профессиональной деятельности.

2. Функционируя преимущественно в регионах Поволжья и еще нескольких крупных рек (Ока, Кама), а также крупных искусственных водных систем (например, Мариинской), русское бурлачество объединяло крестьян из разных губерний России.

3. Расцвет русского бурлачества приходится на середину XIX в.

Угасание промысла связано с развитием парового речного флота и датируется 70–80-гг. XIX в. До этого периода в силу экономической необходимости бурлачество было одной из самых многочисленных профессиональных групп России.

4. Работа бурлаков в тесно спаянных трудовых коллективах – бурлацких артелях, продолжавшаяся ежегодно по несколько месяцев, способствовала формированию своеобычной бурлацкой культуры, собственного фольклора, бурлацких пословиц и поговорок, и, наконец, собственной профессиональной лексики.

1.3. Образ бурлака в русской художественной культуре

Являясь одним из множества русских отхожих промыслов, бурлачество существенно выделилось среди них в истории русской культуры и в истории русской общественной жизни тем, что образ бурлака был особенно популярен и позднее – мифологизирован, а в его восприятии возник целый ряда культурноисторических стереотипов, «затемняющих» реальную форму данного социального и профессионального явления.

Примером стереотипного и исторически ошибочного восприятия бурлаков и бурлачества становятся отражения значения слова бурлак в современных словарях русского языка1. История лексикографической фиксации данного слова ярко демонстрирует доминирование определенных историкокультурных стереотипов, возникших по отношению именно к представителям этой социально-профессиональной группы и не отражающих реальные ее особенности.

Как отмечалось выше, словари XVIII–XIX веков дают слово бурлак с широким, но исторически верным, значением — ‘работник на речных судах’.

(ср.: ‘работник на водоходных судах по Волге и другим рекам’ [САР I, I: 386].

Официальный статус бурлаков в XIX в. был «судорабочие»: в обязанности бурлаков, кроме передвижения судна при помощи бечевы (а именно этот вид деятельности наиболее известен), входило выполнение на судне самых разнообразных работ [Проект 1837]. Кроме того, даже тяга судна бечевой производилась только в случае попадания его на мель либо при движении судна против течения реки в безветренную погоду или при противном ветре.

Традиционным же для современных словарей стало не совсем точное определение слова бурлак: ‘В старину – рабочий (обычно из оброчных крестьян), входивший в артель, которая тянула вручную на бечеве суда против течения реки’ [БАС–3, II: 265]. См. также в СУ: «Рабочий, который в артели Рассматриваем данную проблему в аспекте влияния культурно-исторческих стереотипов при создании словарей, а не в контексте истории данного слова.

тянет на бечеве суда вверх по реке» или в словаре С. И. Ожегова: «В старину:

рабочий в артели, к-рая вдоль берега против течения тянет суда бечевой»1.

Первым словарем, сузившим это значение (‘рабочий на речных судах’) до современного был «Словарь русского языка» под редакцией Я. К. Грота, изданный в период исчезновения самого бурлацкого промысла. Ср: ‘работник на речных судах, преимущ.ественно тянущий судно бечевою против течения’ [Сл. Акад 1895: Ст. 295].

Современное значение слова бурлак определяется тем распространенным, ставшим стереотипным представлением о бурлаках и их трудовой деятельности, которое сформировалось в общественном сознании под влиянием отечественной культуры, в первую очередь – литературы. Яркие и запоминающиеся герои поэзии Н. А. Некрасова, бурлаки, знакомы сегодня всем, и знакомы благодаря едва ли не одному Некрасову. Стереотипность литературного образа способствовала тому, что в современной культуре и массовом сознании прочно укрепилось представление о бурлаке как об обездоленном, несчастном лямочнике, который в артели таких же, как он, бурлаков, тянет по Волге суда бечевой. Из нелитературных источников формирования такого стереотипа можно назвать, прежде всего, картину Ильи Репина «Бурлаки на Волге».

Частое обращение мастеров культуры и искусства к образу бурлакалямочника, шаблонная и стандартизированная трактовка этого образа в литературе и живописи привели к созданию собственно культурного стереотипа, т. е. закрепившегося в массовом сознании представления, о несчастном бурлаке-лямочнике, тянущем судно бечевой, известному каждому носителю русского языка. Именно этот стереотип, игнорирующий исторический путь развития слова и не вполне верно передающий его истинное значение, и был отражен в современных толковых словарях.

Среди толкований в словарях XX в. наиболее точным является следующее: ‘В старину: рабочий на реке, входивший в какую-л. артель, которая передвигала суда при помощи бечевы или гребли’ [МАС, I: 126].

1.3.1. Образ бурлака в русской литературе XIX в.

В отношении бурлаков возникает определенное противоречие не только в их культурном восприятии, но, как следствие, в их художественной интерпретации.

В литературе 90-х годов XIX века не только словари впервые фиксируют сужения значения слова, но и в художественной и этнографической литературе бурлак начинает изображаться уже не как рабочий на судне, в случае необходимости тянущий судно бечевой, а только как бечевщик. См.

цитату о когда-то происходивших в Жегулях (так в тексте) нападениях разбойников на суда, для автора которой, А. С. Размадзе, судорабочие и бурлаки представляют собой две разные, пусть и связанные между собой, категории деятелей: «Всегда было возможно устроить незаметный для глаз сторожевой пост, с которого виднелись идущие вдали суда; стоило лишь спуститься с возвышенности, спрятаться в густой поросли низины, отвязать там свои ладьи и поджидать появления медленно ползущей барки, которую тянули бичевой измученные бурлаки. Раздавался столь известный на Волге крик “сарынь на кичку” и действие его имело в себе что-то магическое; на берегу моментально ложились бурлаки на землю, а на судне, на носовой части его, моментально ложились на палубу судорабочие (sic!)» [Размадзе 1896: 90].

И далее: «Судорабочие, конечно, всегда симпатизировали гораздо более разбойникам, чем своим хозяевам, а что касается бурлаков (т. е. бурлаки для автора – не судорабочие. – Д. В.), то они весьма часто действовали прямо таки за одно с разбойниками, бывшими их верными заступниками во многих случаях» [Там же].

Для автора путеводителя, очевидно бывавшего на Волге, бурлаки уже прошлое. Бурлак для А. С. Размадзе – лишь исторический и фольклорный образ. Вот как он начинает пересказывать легенду о девице, стерегущей клад в шихане («бугре») Стеньки Разина: «Было это давно. Шло по Волге судно, влекомое бурлаками. Когда поравнялись с бугром Стеньки Разина, один из бурлаков опросил товарищей, нет ли среди них желающих побывать с ним на бугре. Охотник нашелся» [Там же: 117].

В литературных произведений XIX в. четко выявляются два основных направления, представители каждого из которых совершенно различно интерпретировали образ бурлака: 1) как удалого, сильного, разгульного, свободного человека (преимущественно до 60-х гг.) и 2) как лямочника, бечевщика, изнуренного тяжелым физическим трудом (преимущественно после 60-х гг. XIX ).

Литераторы первого, «романтического», направления подчеркивали удаль, молодечество бурлаков. Бурлак в их представлении, в созданных ими произведениях – это «добрый молодец», веселый малый, живущий в свое удовольствие и опьяненный свободой. Таким, например, мы видим бурлака у А. И. Радищева: «Бурлак, идущий в кабак повеся голову и возвращающийся обагренный кровию от оплеух, многое может решить доселе гадательное в истории, российской» («Путешествие из Петербурга в Москву», 1797).

Даже в тех произведениях, авторы которых не избегают говорить о трудностях бурлацкой работы, очень часто передается своеобразный поэтический ореол, нередко сопровождающий образ бурлака в русской литературе: «Все эти кучки на мосту людей по видимому праздных, но на самом деле временно праздных – бурлаки, пришедшие наниматься в нынешний год уже на вторую путину. Завтра же, может быть, они по зову урядчика и найму хозяев судов, которым всегда нужен и дорог работник, накинут на плечи лямку и тяжелым, перевалистым шагом побредут по луговой стороне матушки Волги, в предшествии вечного своего шишки – человека более других изможденного, но более других знающего местность. Запоют они свои заветные песни, которые так хороши на Волге и так богаты содержанием.

Только бы с ноги не сбиваться, да подхватывать в раз, а за словами у них не стоит дело. Там придут они на заветный бугорок, где-нибудь на Телячьем броду1, достанут из чередового мешочка горсточек пяток крупицы, да вольют в котелок ведерко воды кормилицы – Волги, и сыт бурлак – трудовой человек и опять он ломает свою путину все дальше и дальше, все туже и туже. Не страшат его беды незнаемые, лихорадки и самая немощь от усилия в труде и упорства в лишениях; тем же настойчивым шагом подвигается он и при конце путины, каким шел в начале. Недоволен он только грязью после дождей, да ветром противным. Пожалуй он и без особенного удовольствия переезжает на судно, когда того требует местность и особая непогодь. Если бы только кончить скорее долгую путину, да добиться до честного и безотлагательного расчета, а за себя он не стоит» [Овсянников 1878: 310].

Рассматривая образ бурлака только в тех произведениях, где он представляет собой образ некоего сконцентрированного несчастья, нельзя не заметить поэтизацию этого образа, невольное и, быть может, даже неосознаваемое автором изменение тональности и стилистики повествования.

Это изменение, не отмеченное, кажется, ни одним исследователем ранее, представляется нам очень важным. Граф Н. С. Толстой, очень враждебно относящийся к бурлачеству, тем не менее отмечал: «Заметьте, что это единственный класс в простом народе, где восточные поэты могли бы сыскать тему для поэзии своей…» [Заволжские очерки 1857: 40] (Ср. его же высказывание: «Страшным разгулом, распутством, пьянством, болезнями, бобыльством и бездомством мы обязаны, как уже сказано, главно бурлацкому промыслу, почему уничтожение в вотчинах отпуска в бурлаки есть тоже значительное улучшение, которое достойно занять особый номер» [Там же: 32– 33, курсив автора. – Д. В.).

Чрезвычайно интересен в этом отношении образ бурлака в поэзии И. С. Никитина (подробнее об этом см. далее).

Телячий брод – мель на Волге неподалеку от Нижнего Новгорода. Считалось, что Волга в этом месте настолько мелководна, что ее может перейти вброд даже теленок (отсюда название), см., например: «За Казанью чем дальше вверх, тем чаще и опаснее до того, что, под Нижным, из трех соседних мелей одна называется Телячьим бродом, т. е. такой грядой, по которой могут брести телята. В мелководье суда здесь должны перегружаться» [Максимов 1873: 232].

Понятно, что такое изображение бурлака в русской художественной и публицистической литературе обусловлено во многом личным отношением и мировоззрением автора. Нетрудно догадаться и о причинах этого. Бурлак оказывается тем самым «естественным человеком», о котором грезили русские вольнодумцы эпохи Просвещения, воплощением руссоистского идеала. Бурлак не скован никакими рамками, он находится вне системы, за ее границами, он не подчиняется общепринятым правилам. Более того, бурлак – это человек, который добровольно и совершенно самостоятельно выходит за границы системы. Благодаря этому ореол романтизма, даже героизма только усиливается. Для иллюстрации этого положения можно обратиться к более широкому социально-культурному и историческому контексту.

Бурлак в России вызывал у многих современников те же самые чувства, которые испытывал европеец XVII столетия по отношению к пиратам, а XVIII

– к дикарям. Нельзя считать это представление, богато представленное в художественной литературе и публицистике, надуманным, не имеющим связи с действительностью. Оно глубоко коренилось в народной психологии.

И. Вернадский, оставивший ценнейшие «Исследования о бурлаках» (1857), писал: «Несмотря на лишения, труды и опасности, которым бурлаки подвергаются, они преданы своему ремеслу и редко добровольно оставляют его: бурлачество в их понятии считается как бы признаком разгула. Один старожил Елатомского уезда рассказывал мне об одном разбогатевшем бурлаке, теперь уже коноводе, который все-таки не хотел оставить бродячего промысла (sic! – Д. В.)» [Вернадский 1857, 2: 11, курсив автора. – Д. В.].

Ср. также: «Как ни трудна была бурлацкая жизнь, все же она им (крестьянам. – Д. В.) казалась лучше, чем в своей деревне, где они жили только два месяца в году и скучали о бурлачестве» [Решетников 1986: 65].

Говоря о восприятии бурлаков в простом народе, Д. К. Зеленин ссылается на «Причитания Северного края», записанные Е. В. Барсовым (1872– 1882 гг.): «В этих причитаниях бурлаки выставлены не только положительным, но прямо образцовым, идеальным типом деревенских юношей. … Олонецкая невеста рисует в причитаниях идеальный образ своего жениха, мать – своего любимого преждевременно погибшего сына, называя их бурлаками» [Зеленин 1947: 391].

Находим также у Ф. Достоевского в повести «Хозяйка»: «Он Ордынов слышал, что говорят про темные леса, про каких-то лихих разбойников, про какого-то удалого молодца, чуть-чуть не про самого Стеньку Разина, про веселых пьяниц бурлаков, про одну красную девицу и про Волгуматушку. Не сказка ли это? наяву ли он слышит ее? Целый час пролежал он, открыв глаза, не шевеля ни одним членом, в мучительном оцепенении»

[Достоевский 1988: 355].

Литераторы второго, «реалистического», направления основывали свое творчество на совершенно противоположных принципах. Трагическое изображение полного драматизма существования «маленького человека», изображение жизни без прикрас, лишенной радости и надежды – эта литературная тенденция набирала все большую силу начиная с 1860-х годов.

Разумеется, такая «реалистичность», а лучше сказать «трагичность»

затрагивала все стороны изображаемой действительности. Подпали под ее воздействие и бурлаки.

В реалистической литературе описывается трудовая жизнь бурлаков:

«Попутным ветром вниз по реке бежал моршанский хлебный караван; стройно неслись гусянки и барки, широко раскинув полотняные белые паруса и топсели, слышались с судов громкие песни бурлаков, не те, что поются надорванными их голосами про дубину, когда рабочий люд, напирая изо всей мочи грудью на лямки, тяжело ступает густо облепленными глиной ногами по скользкому бечевнику и едва-едва тянет подачу» [Мельников 1987, 1: 48].

Существование бурлаков трагично: «Родился человек для горе-горькой жизни, весь век тащил на себе это горе, оно и сразило его. Вся жизнь его была в том, что он старался найти себе что-то лучшее… Вот таково бурлачество и каковы люди бурлаки» [Решетников 1986: 129]. Повесть Ф. М. Решетникова «Подлиповцы» (1864 г.), главными героями которой являются бурлаки Пила и Сысойка, показательна с точки зрения эмоционального регистра повествования.

Герои повести с трудом выживают в глухой северной деревне, затерянной в лесах. В попытке хоть как-то улучшить собственное существование они отправляются «бурлачить», не представляя что это такое, а став бурлаками, гибнут во время работы из-за несчастного случая.

С облегчением воспринимается исчезновение бурлацкого промысла. В 1875 г. С. Турбин пишет: «Еще недавно по веселым берегам приволжским слышалась беспрестанно одна томная песня: как ребенок хворый стонала она, словно выдавленная лямкой из наболелой груди бурлака-горемыки; но засвистали и залопотали по реке пароходы – и уж почти не слыхать этой страдной песни. Машина и пар, как тело и дух – отбывают тяжкую работу за человека» [Волга и Поволжье 1875: 111].

Самым ярким и известным представителем этого направления является Н. А. Некрасов. Именно у него образ бурлака приобретает тот трагизм, который с этого времени можно считать его неотъемлемой характеристикой, а сам бурлак оказывается только бурлаком-лямочником. Подобная интерпретация образа бурлака становится в это время в литературе и массовом сознании основной, а вскоре единственной, полностью вытеснив образ бурлака-гуляки, «доброго молодца».

Представляется необходимым более подробно проанализировать образ бурлака в некрасовской поэзии, продемонстрировав драматизацию, которой в значительной мере подвергся данный образ у поэта, что привело к созданию определенного стереотипа в его восприятии. Для сравнения изображения образа будут привлечены и другие источники XIX столетия, относящиеся к области художественной литературы и публицистики.

1.3.2. Образ бурлака в поэтическом творчестве Н. А. Некрасова

«Унылый, сумрачный бурлак» является одним из самых выразительных и ярких персонажей поэзии Н. А. Некрасова, надолго остающимся в памяти читателей. Никогда не выступая главным героем, ни разу не названный по имени, не выделенный из среды и почти лишенный индивидуальности, бурлак, тем не менее, оказывается важным элементом художественного мира Некрасова, специфическим средством создания трагической тональности, столь характерной для его поэзии. Образ бурлака, к которому уже не раз обращалась русская демократическая литература, в поэтическом мире Некрасова приобретает ряд характерных особенностей, анализ которых мы и попытаемся здесь представить.

В некрасовском поэтическом наследии насчитывается 11 стихотворений и поэм, участниками действия которых становятся бурлаки. Само слово бурлак употребляется в стихотворениях Н. А. Некрасова 25 раз [Паршина 1983: 34]1.

Впервые образ бурлака, столь привычно ассоциируемый нами с творчеством Некрасова, появляется у поэта достаточно поздно, лишь в середине 50-х годов XIX в. (поэма «Несчастные», 1856 г.), то есть в тот период, который можно назвать временем зрелого поэтического творчества Некрасова, временем, когда к поэту приходит всенародное признание2.

Уже в этом произведении можно увидеть построенное на контрасте соединение двух образов, образа бурлака и реки Волги, которое будет наблюдаться в творчестве поэта почти постоянно: «Гляди, как тихо катит Волга // Свои спокойные струи, // Уснув в песчаной колыбели; // Как, нагибаясь до земли, // Таскают бурлаки кули…» (Здесь и далее в цитатах курсив наш. — Д. В.) (IV, 35)3.

В данном источнике отмечается 26 употреблений слова «бурлак», но одна из ссылок (II, 49) ошибочна, так как в тексте использовано прилагательное «бурлацкий» (все прилагательные в «Указателе слов»

приводятся отдельно).

При всей неоднозначности той или иной периодизации творчества поэта, часть исследователей именно к 1856 г. относят начало третьего, заключительного, периода творчества Некрасова (см., напр., [Гин 1971: 432–439]).

Стихотворения Н. А. Некрасова указываются по изданию [Некрасов 1981–2000].

Можно указать всего лишь одно произведение из одиннадцати, в котором бурлаки упоминаются в связи с другой рекой. Это поздняя поэма «Современники», в которой «герои времени», подрядчики-казнокрады, поют бурлацкую песню, обращенную к Каме. Не вполне ясно, о какой реке идет речь в поэме «Коробейники», герои которой «По реке идут – с бурлаками // Разговоры заведут…» (IV, 63). Сама река не названа, однако это может быть и Волга (см. далее: «В Кострому идут проселками…»).

Образ Волги очень важен для Некрасова: река упоминается в его стихотворениях и поэмах 49 раз [Паршина 1983: 55] (к примеру, Кама, в том числе в уменьшительно-ласкательной форме «Камушка», встречается у поэта 8 раз, из них 7 раз в «Современниках», Ока – всего дважды). Постоянно подчеркиваемая поэтом любовь к реке, с первых лет жизни занявшей важное место в его сознании, способствовала тому, что «неизменная и давняя фольклорная героиня – Волга – в русскую литературу, в русскую поэзию вошла лишь с Некрасовым и в известной мере с близким ему – впрочем, не только здесь – Островским» [Скатов 2001: 44].

Окрашенный в теплые и светлые тона воспоминаний о детстве, проведенном в Ярославской губернии, в родительском имении, расположенном неподалеку от Волги, этот образ вызывает у поэта неизменно высокую степень сочувствия.

«Есть страна на севере, сердцу драгоценная … // Словно драгоценною лентой-бирюзою, // Волгой опоясана…» («Мелодия», I, 275), пишет юный Некрасов, незадолго до этого поселившийся в Петербурге и скучающий по родным местам. Позже он называет Волгу «великой русской рекой» («Размышления у парадного подъезда», II, 49), «русской великой рекой»

(«Дедушка», IV, 113), «вечною рекою» («Горе старого Наума (Волжская быль)», III, 143). Лирический герой Некрасова, находясь за границей, вспоминает, как «в виду своих сынов // Волга царственно катится // Средь почтенных берегов…» («Послание к другу (Из-за границы)», I, 23–24).

В стихотворении «На Волге (Детство Валежникова)», имеющем автобиографический характер, поэт называет Волгу своей «колыбелью» («На Волге (Детство Валежникова)», II, 89), трижды – «родной» рекой (там же, 89, 91).

Трижды, говоря о тех, кто родился и живет на берегах реки, поэт, словно обращаясь в своем творчестве к фольклорным традициям, называет Волгу «матушкой» («Железная дорога», II, 170; «Кому на Руси жить хорошо», V, 47; «Горе старого Наума (Волжская быль)», III, 141)1.

Волжские берега «тихие» («Суд (Современная повесть)», III, 32), «светлые» («К ней!!!!!», I, 341), волны «милые» («На Волге (Детство Валежникова)», II, 86). Волга обладает не только собственным пространством, которое, как правило, «позитивно» по отношению к наблюдателю или участникам описываемых событий (героям повествования), но и собственным, волжским, временем, обладающим гораздо меньшей интенсивностью, чем городское, тем более столичное, время. Более того, нередко суетной и жестокой столичной жизни противопоставляется тихий мир провинции, часто волжской, где «время тянется сонливо, // Как самодельная расшива // По тихой Волге в летний день» («Несчастные», IV, 36–37). Сама река обладает рядом специфических характеристик, подчеркивающих особый характер времени, в котором существует объект: она неспешна, нетороплива, часто характеризуется как дремлющая или спящая – Волга «тихо катит … // Свои спокойные струи, // Уснув в песчаной колыбели» («Несчастные», IV, 35). Волга «сонная» («Кому на Руси жить хорошо», V, 232), ее «берега дремали кротким сном» («Из поэмы “Мать”», IV, 252).

Под пером Некрасова Волга обретает способность едва ли не к осмысленному, человеческому, поведению и человеческим же чувствам – мелея Подобное отношение к Волге всегда было широко распространено в русском народе, см. любопытное свидетельство современника Н. А. Некрасова: «С восторгом говорил бурлак о Волге, смотря на нее. “У Волгито видно золотое дно. Сколько народу от нее живет! Зимой не бывает столько извоза по всем концам нашей земли, сколько по одной Волге летом. Все-то она матушка берет, всех-то нас кормит”. Какая чистая, простая и добрая благодарность заключалась в этих словах к той реке, которой берега бурлак обливает своим потом, которая разлучает его с семьей и служит поприщем для самых тяжелых трудов его. Добрый русский народ помнит больше добро, а труда своего не помнит» [Шевырев 2009: 347].

летом, Волга вынуждает купцов «паузить» товары, то есть перегружать их с барок на небольшие суда, способные, хотя бы и при помощи бурлацкой тяги, пройти по мелкой воде, дав тем самым возможность заработка бедным людям:

–  –  –

Интересно отметить используемое в этой строфе прямое обращение к реке, то есть к неодушевленному объекту, продолжающее традиционный некрасовский прием олицетворения Волги.

Острым контрастом с рекой предстает работающий на ее берегах бурлак. В изображении Некрасова бурлак – существо несчастное, забитое, обреченное на тяжелую жизнь, полную страданий и лишений. Более того, образ бурлака удивительно статичен – если Волга может, хотя бы и благодаря часто только внешнему воздействию, проснуться от своего векового сна («Я отроком покинул отчий дом … // Лет двадцати … приехал я домой. // Я посетил деревню, нивы, Волгу – // Всё те же вы – и нивы, и народ… // И та же всё – река моя родная… // Заметил я – новинку: пароход! // Но лишь на миг мелькнула жизнь живая. // Кипела ты – зубчатым колесом // Прорытая – дорога водяная, // А берега дремали кротким сном.

// Дремало всё: расшивы, коноводки, // Дремал бурлак на дне завозной лодки; // Проснется он – и Волга оживет!» («Из поэмы:

Мать», IV, 252), то образ бурлака неизменен в своем трагизме:

Унылый, сумрачный бурлак!

Каким тебя я в детстве знал,

Таким и ныне увидал:

Всё ту же песню ты поешь, Всё ту же лямку ты несешь, В чертах усталого лица Всё та ж покорность без конца… («На Волге (Детство Валежникова)», II, 91–92).

Некрасовские бурлаки живут в мире, подчиненном метафизической неизменности.

Время в этом мире циклично, развитию нет места:

Прочна суровая среда, Где поколения людей Живут и гибнут без следа И без урока для детей!

Отец твой сорок лет стонал, Бродя по этим берегам … Как он, безгласно ты умрешь, Как он, бесплодно пропадешь, Так заметается песком Твой след на этих берегах, Где ты шагаешь под ярмом, Не краше узника в цепях, Твердя постылые слова, От века те же: «раз да два!»

С болезненным припевом «ой!»

И в такт мотая головой… (там же, II, 92).

Подобная трактовка образа бурлака остается у Некрасова постоянной.

Лишь незадолго до смерти поэта в его творчестве происходит незначительная эволюция неизменно трагического образа, однако это изменение представляется нам либо чисто внешним, как в первом случае, либо имеющим временный характер, во втором. На торжественном открытии канала, обогатившем когда-то Савву Антихристова, одного из «героев»

«Современников» (1875), присутствуют и бурлаки, непривычность облика которых отмечает не только автор, но и сторонние наблюдатели: «Духовенство шествует сначала, // А за ним комиссия идет: // Шитые мундиры, эполеты! // Чу! вдали запели бурлаки! // Но они не тощи, как скелеты, // На подбор красавцы мужики, // “В шелковых рубахах!” – шепчут бабы» (IV, 236).

В последней части поэмы «Кому на Руси жить хорошо» «Пир на весь мир», завершенной в октябре 1876 г., изображен уже «бурлак довольный», возвращающийся домой после выполнения работы с заработанными деньгами.

Но описание изнурительного бурлацкого труда практически нивелирует эволюцию образа: «Плечами, грудью и спиной // Тянул он барку бечевой, // Полдневный зной его палил, // И пот с него ручьями лил. // И падал он, и вновь вставал, // Хрипя, “Дубинушку” стонал; // До места барку дотянул // И богатырским сном уснул…» («Кому на Руси жить хорошо», V, 232)1.

Частое использование в одной строфе одинаково сильных, но столь разных по эмоциональной окраске концептов «Волга» и «бурлак» позволяет Некрасову создать на их диссонансе те неповторимые по эмоциональному накалу тексты, которые, по нашему мнению, наряду со знаменитой картиной И. Е. Репина «Бурлаки на Волге», являются едва ли не единственными источниками представлений наших современников о бурлаках. Более того, столкновение двух образов приводит к тому, что трагический образ бурлака подчиняет образ любимой реки поэта, наполняя его новым содержанием: «О, горько, горько я рыдал, // Когда в то утро я стоял // На берегу родной реки, // И Нужно заметить, что образ бурлака служит своего рода средством демонстрации поэтом («маркером») своего отношения к теме труда, одной из важнейших для русской демократической литературы 60-х–70-х годов XIX века.

в первый раз ее назвал // Рекою рабства и тоски!..» («На Волге (Детство Валежникова)», II, 91).

Интересно отметить определенную стандартизацию описания бурлаков с лингвистической точки зрения. Речь идет о явном преобладании лексических единиц со значением звукового, а не визуального, как можно было бы ожидать, восприятия объектов описания.

Дважды бурлаки поют («Современники», «На Волге (Детство Валежникова)»), 7 раз упоминаются песни бурлаков («Размышления у парадного подъезда», «На Волге (Детство Валежникова)», «Горе старого Наума (Волжская быль)», «Современники», «Кому на Руси жить хорошо»).

Нужно оговориться, что песни эти всегда безрадостны: при звуках бурлацкой песни «веет лесами, рекою, деревней, // Русской истомой томит! // Всё в этой песне:

тупое терпение, // Долгое рабство, укор…» («Современники», IV, 238), песни бурлаков – это «напев унылый» («Горе старого Наума (Волжская быль)», III, 142), их «стон у нас песней зовется» («Размышления у парадного подъезда», II, 49).

Более того, лексические единицы со значением звукового восприятия объектов часто включают дополнительный экспрессивный компонент. Бурлак, «хрипя, “Дубинушку” стонал» («Кому на Руси жить хорошо», V, 232), он шагает «под ярмом // Не краше узника в цепях, // Твердя постылые слова, // От века те же: “раз да два!” // С болезненным припевом: “ой!”…» («На Волге (Детство Валежникова), II, 92).

Герой последнего стихотворения всю жизнь помнит о потрясении, которое он испытал ребенком, увидев бурлаков:

«…вдоль реки // Ползли гурьбою бурлаки, // И был невыносимо дик // И страшно ясен в тишине // Их мерный похоронный крик – // И сердце дрогнуло во мне» (II, 89) (далее употребляется еще более выразительное слово – «вой»)1.

Этот эпизод, без сомнения, имеет автобиографический характер. Н. Г. Чернышевский, много лет знавший Н. А. Некрасова, вспоминал после его смерти: «Для всех очевидно, что в пьесе “На Волге (Детство Валежникова)” есть личные воспоминания Некрасова о его детстве. – Однажды, рассказывая мне о своем детстве, Некрасов припомнил разговор бурлаков, слышанный им, ребенком, и передал; пересказав, прибавил, что он думает воспользоваться этим воспоминанием в одном из стихотворений, которые хочет написать. – Прочитав через несколько времени пьесу “На Волге”, я увидел, что рассказанный мне разговор бурлаков передан в ней с совершенною точностью, без всяких прибавлений или убавлений; перемены в словах сделаны Герои поэмы «Дедушка» «выйдут на берег покатый // К русской великой реке – // … Барку ведут бечевою, // Чу, бурлаков голоса!» (1870, IV, 113).

Непропорциональным по сравнению с количеством упоминаний бурлаков в поэтических текстах Н. А. Некрасова (напомним, что таких упоминаний всего 25) выглядит использование слов с корнем стон-: «стон» (6 раз) и «стонать» (3 раза). «Стоны» бурлаков подаются Некрасовым как едва ли не самая узнаваемая и яркая характеристика этих персонажей: княгине Трубецкой «снятся группы бедняков // На нивах, на лугах, // Ей снятся стоны бурлаков // На волжских берегах…» («Русские женщины. Княгиня Трубецкая», IV, 129). Даже голодные волки в Сибири «стонут, как на Волге // Летом бурлаки» (Из поэмы «Без роду, без племени», III, 205). Конечно, «стонут» в некрасовской поэзии не только бурлаки, стонет вся великая и нищая страна, но концентрация горя и страдания, испытываемого народом, достигает своей высшей степени именно у бурлаков: «Выдь на Волгу: чей стон раздается // Над великою русской рекой? // Этот стон у нас песней зовется – // То бурлаки идут бечевой!..» («Размышления у парадного подъезда», II, 49).

Говоря о том, сколь трагичны бурлаки в изображении Н. А. Некрасова, хотелось бы упомянуть «альтернативную интерпретацию» образа бурлакагоремыки», созданную И. С. Никитиным в это же время (1854 г.). Герой стихотворения Никитина «Бурлак», потерявший родителей, затем – домовитую лишь такие, которые были необходимы для подведения их под размер стиха; они нимало не изменяют смысла речи и даже часто с грамматической и лексикальной стороны немногочисленны и не важны.

Вместо “а кабы умереть к утру, так было б еще лучше”, – в пьесе сказано:

А кабы к утру умереть, Так лучше было бы еще;

только такими пятью, шестью переменами отличается передача разговора в пьесе от воспоминания об этом разговоре, рассказанного Некрасовым мне. Когда я читал пьесу в первый раз, у меня в памяти еще были совершенно тверды слова, слышанные мною» [Чернышевский 1939: 753–754]. Можно предположить, что личные переживания Н. А. Некрасова, испытанные им в детстве и отрочестве, в значительной мере отразились на формировании его представлений и самоощущения в целом, определивших во многом трагический характер его творчества.

Н. Г. Чернышевский записывает свои воспоминания, находясь в сибирской ссылке, уже после смерти Н. А. Некрасова, скончавшегося в самом конце 1877 года (по старому стилю). Стихотворение «На Волге (Детство Валежникова)» датируется 1860 годом, беседа Некрасова и Чернышевского, по свидетельству последнего, состоялась до написания стихотворения, т. е. до 1860 года. Таким образом, мы можем сделать вывод о том, что Чернышевский помнил рассказанную ему Некрасовым историю не менее 20 лет. Сам же Некрасов хранил это воспоминание, вероятно, всю жизнь.

и рачительную жену, затем – маленького сына, освобождается в бурлачестве от всех страданий.

–  –  –

Отличия в трактовке образа бурлака в творчестве двух поэтов поразительны.

Интересно, что в поэзии И. С. Никитина бурлакам, кажется, совершенно не свойственен тот трагический ореол, который стал их неизменным атрибутом у Некрасова. Герой Никитина может «загулять с бурлаками», пить «вино с бурлаками», а избив из ревности соседа, поет песни в кабаке, «слегка подгульнув с бурлаками» («Ссора», 1854). Кроме того, бурлацкий промысел у Никитина – неплохая возможность заработать деньги: «Справить думал он избушку, // В бурлаки пошел…» («Пряха», 1857 (1858)). Ср. у Ф. М. Достоевского: «Oн Ордынов слышал, что говорят про темные леса, Впервые стихотворение И. С. Никитина «Бурлак» было опубликовано в 1855 г. в седьмом номере журнала «Отечественные записки» (с. 71–72), однако цитируемые строки появились лишь в издании 1856 г.

(Стихотворения Ивана Никитина. Воронеж, 1856. С. 197–201; на обороте титульного листа, впрочем, указан Санкт-Петербург, типография Г. Бенике). Привычный нам вид стихотворение приобрело только в издании 1859 г. (Стихотворения Ивана Никитина. СПб.: Тип. К. Вульфа, 1859. С. 115–118). Изменения первоначального текста свидетельствуют, конечно же, об эволюции интересующего нас образа в сознании самого поэта..

про каких-то лихих разбойников, про какого-то удалого млодца, чуть-чуть не про самого Стеньку Разина, про веселых пьяниц бурлаков, про одну красную девицу и про Волгу-матушку» [Достоевский 1988: 356].

Столь свойственные поэзии Н. А. Некрасова черты, как акцентирование трагического, обобщение отдельных, чаще негативных, характеристик, увлечение гиперболами, что отмечалось современными ему критиками как недостаток (мы это мнение, естественно, не разделяем, считая все перечисленное художественными приемами Некрасова, призванными, в том числе, создавать определенную тональность повествования) – все это способствовало активизации в словаре поэта определенных групп лексики.

Стереотипность изображения бурлаков как несчастных лямочников, односторонняя трактовка этого явно неоднозначного образа, имеющего богатую традицию в истории русской литературы, обусловили использование поэтом стереотипных же языковых средств.

1.3.3. «Бурлаки» в русской живописи и художественной критике XIX в.

Образ бурлака следует отнести, вероятно, к одному из самых типизированных образов в истории русской культуры благодаря его особой популярности у русских художников.

Важнейшим источником типизации образа бурлака как бечевщика становится наглядное его изображение на картине И. Е. Репина «Бурлаки на Волге» (1873 г.).

Говоря о наполнении художественного образа, приведем любопытное признание И. Е. Репина, касающееся истории создания его картины, часто (и ошибочно) воспринимаемой как едва ли не иллюстрация к некрасовским текстам. Репин писал в своих воспоминаниях: «Кстати, стыдно признаться, никто и не поверит, что я впервые прочитал некрасовский “Парадный подъезд” только года два спустя после работы над картиной, после поездки на Волгу. И в самом деле, я не имел права не знать этих дивных строк о бурлаках. Все считают, что картина моя и произошла-то у меня как иллюстрация к бессмертным стихам Некрасова. Но это не так. Сообщаю только ради правды»

[Репин 2011].

Способствовала популяризации картины и русская художественная критика.

Так, С. М. Балуев, подробно рассматривающий в своей монографии эпохальные в истории критики работы, среди важнейших из них называет статью В. Стасова «Картина Репина “Бурлаки на Волге”» (впервые опубликована в № 76 от 18 (30) марта 1873 г. газеты «Санкт-Петербургские ведомости» (!)).

Как отмечает исследователь, «В отличие от других представителей отечественной художественной критики начала 1870-х гг., которая «при всем признании яркого таланта Репина, отмечала это произведение картину «Бурлаки на Волге» сдержанно», Стасов «сдержанности в своих похвалах Репину» не проявил. Сам художник считал, что «главным глашатаем картины был поистине рыцарский герольд Владимир Васильевич Стасов». В книге «Далекое и близкое» Репин писал о критике: «Первым и самым могучим голосом был его клич на всю Россию, и этот клич услышал всяк сущий в России язык. И с него-то и началась моя слава по всей Руси великой. Земно кланяюсь его благороднейшей тени» [Балуев 2013: 108–109].

Экфрасис картины — словесное описание художественного полотна — в изображении В.В.Стасова стилистически, синтаксически, лексически направлен на передачу медлительности движений, трагизма фигур бурлаков, на их стремление «сбросить лямку», избавиться от каторжного труда. В этом концепция «репинских бурлаков» В. В. Стасова также был созвучна концепции бурлака и Н. А. Некрасова, и самого И. Е. Репина.

Однако следует обязательно отметить, что именно уникальный талант художника и абсолютный стилистический реализм сделали данную картину ассоциативно первой в истории культуры иллюстрацией образа бурлакабечевщика, тогда как в истории живописи, особенно в период расцвета реалистической школы, этот образ был в живописи очень популярен.

«Дорепинская» традиция изображала бурлаков также унылыми, тянущими бечеву: братья Чернецовы «Бурлаки на Волге под Костромой»

(1838), В. В. Верещагин «Бурлаки» (1866), А. К. Саврасов «Бурлаки на Волге»

(1871). И И. Е. Репин, в преддверии своего гениального полотна, помимо многочисленных эскизов создал еще один масштабный, но не такой популярный сюжет: «Бурлаки, идущие вброд» (1872).

«Пострепинская» традиция уже совсем иная. Снижение трагизма происходит в передаче образа к концу века. Традиционная ватага бурлаков в одноименной картине И. Левитана (1887) тянет барку по пологому берегу Волги, однако некоторые из бурлаков сидят верхом на лошадях. На картине А. Корина «Бурлаки» (1897) уставшие крестьяне сидят на берегу, отдыхают, готовят на костре пищу.

Общность образа бурлака в произведениях, принадлежащих к разным родам искусства, созданным независимо друг от друга, позволяет говорить о популярности этого образа в русской культуре.

Вспомним еще раз наблюдение Д. К. Зеленина про несколько групп бурлаков, который отметил, что бурлаки – тянущие вверх по Волге суда с грузом, это — «наиболее известные бурлаки, увековеченные известной картиной И. Е. Репина «Бурлаки на Волге» и стихотворениями Н. А. Некрасова» [Зеленин 1947: 392]. Интерпретация образа бурлакалямочника, «увековеченная» указанными произведениями искусства, была не единственной, но именно она повлияла на понимание всей этой формы промысла в целом, на формирование стереотипного восприятия данного вида профессиональной деятельности, на его не вполне верную характеристику в словарях русского языка. Однако двойственность образа бурлака наблюдается не только в художественных произведениях, но и в фольклоре.

1.3.4. Образ бурлака в русских пословицах и поговорках

Бурлаки оставили о себе богатую память не только в литературе, но и в русском народном творчестве.

Существовали бурлацкие песни (например, знаменитая «Дубинушка», а также огромное количество сатирических песен и песен, призванных, благодаря четкому ритму, облегчить труд бурлаков, идущих по берегу мерным шагом, тянущих судно бечевой). Как отмечается исследователями в 1927 г., «Б у р л а ц к и е п е с н и (в фольклоре). Дошедшие до нас бурлацкие песни относятся к 180-му, гл. обр., и к 19 вв. Темы их — разгул после получки заработанных денег, гулянье на ярмарках (МАкарьевской и др.), щегольство перед девицами и вышучивание их, рассказы об авариях судов.. Песни зачастую носят прибауточный, задорный характер, с выпадами против судовых хоязев и их приказчиков или сатирическими характеристиками знакомых Б.

прибрежных городов и сел» [БСЭ 1927, 8: 199].

Сохранились бурлацкие пословицы и поговорки. Их анализ в данном параграфе обусловлен необходимостью всесторонней реконструкции центрального для настоящего исследования образа – образа бурлака – в том виде, в котором он был представлен в русском языковом сознании соответствующей эпохи.

Ценнейшим собранием русских пословиц и поговорок является «Толковый словарь живого великорусского языка», составленный В. И. Далем (первое издание 1863–1866 годы), собравший, как писал сам лексикограф, более 30 тысяч фразеологических единиц этого типа. Решение использовать в словаре столь большое количество пословиц и поговорок было вызвано сразу несколькими причинами. В своем «Напутном слове», произнесенном в московском Обществе Любителей Русской словесности 21 апреля 1862 г. (по ст. стилю), В. И. Даль объяснил это так: «В числе примеров, пословицы и поговорки, как коренные русские изречения, занимают первое место; их более 30 тысяч, и они напечатаны тою же искосью, как и все примеры. Для простого словаря или словотолковника, их местами нанизано слишком много; ради примера, было бы достаточно двух или трех, а десятки можно бы выкинуть. Но я смотрел на это дело иначе: при бедности примеров хорошей русской речи, решено было включить в словарь народного языка все пословицы и поговорки, сколько их можно было добыть и собрать; кому они не любы, тот легко может перескочить через них, так как они напечатаны косым набором, а иной, может быть, вникнув в этот дюжий склад речи, увидит, что тут есть чему поучиться.

Примеров книжных у меня почти нет, не потому, чтобы я ими небрег – нет, я признаю это за недостаток словаря, – а потому, что у меня не достало времени рыться за ними и отыскивать их; для этого также нужны не дни, а годы» [Даль I: XI–XII, курсив автора. – Д. В.].

Можно предположить, что «жемчужины народной мудрости», русские пословицы и поговорки, были особенно близки В. И. Далю, талантливому писателю, художнику слова. Еще в 1852 году он, выражая сомнение в целесообразности традиционного метода подготовки словаря, когда каждый сотрудник «отвечал» за подготовку словарных статей на ту или иную букву алфавита, писал, видя себя в ином качестве: «Не отказываясь от обработки по буквам, хотя предвижу в этом менее успеха, предлагаю в особенности услуги свои для пополнения словаря обиходными речениями и для вставки примеров из пословиц и поговорок» [Замечания касательно нового издания Русского Словаря… 1852: Ст. 341; курсив автора – Д.В.].

В данном параграфе будет дан обзор пословиц и поговорок, представленных в Словаре В. И. Даля, рожденных в среде бурлаков и показывающих нам разнообразные стороны их быта, отношений в своем кругу и с представителями других групп населения, демонстрирующих тяжесть трудовой деятельности «лямочников» и т.д., а также пословиц и поговорок о бурлаках и бурлачестве, сложенных русским крестьянством, из среды которого и выходили бурлаки.

Пословицы и поговорки, собранные В. И. Далем, подтверждают широко распространенную в народе и не вполне безупречную репутацию бурлаков как гуляк, «буянов»: Бурлаку и нужа, и стужа, да свое раздолье; Собака, не тронь бурлака, бурлак сам собака; Дома бурлаки бараны, а на плесу – буяны; Елка зелена — бурлак денежку добудет! («на выпивку», – поясняет В. И. Даль).

С «выпивкой» связана и «похвальба бурлаков», данная Далем в статье «Вино»:

На Волге вино по три деньги ведро: хоть пей, хоть лей, хоть окачивайся1.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«Камаль Альдин Зэйнаб Сафуан Флористическая лексика в лирике С.Есенина Специальность 10.02.01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук ( Word to PDF Converter Unregistered ) http://www.Word-to-PDF-Converter.net Воронеж – 2011 ( Word to PDF Converter Unregistered ) http://...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ЖУРНАЛ ОСНОВАН В 1952 ГОДУ ВЫХОДИТ 6 РАЗ В ГОД ИЮЛЬ —АВГУСТ И З Д А Т Е Л Ь С Т В О "НАУКА" М О С К В А 1984 \ СОДЕРЖАНИЕ К а ц н е л ь с о н С. Д. (Ленинград). Речемыслительные процессы.... $ К у б р я к о в а Е. С. (Москва)....»

«3. Peirce, Ch. S. Literary Works by Charles Sanders Peirce on-line [Electronic reURL source] / Ch. S. Peirce. : http://www.helsinki.fi/science/commens/peircetexts.html (дата обращения: 11.02.2013).4. Hintikka, J. The Logic of Epistemology and the E...»

«Язык, сознание, коммуникация: Сб. статей / Ред. В.В. Красных, А.И. Изотов. М.: "Филология", 1998. Вып. 3. 120 с. ISBN 5-7552-01-12-9 Эмоциональные концепты и их роль при описании глаголов с позиций “активной” грамматики © кандидат филологических наук Л. И....»

«Мельникова Любовь Александровна РОМАН Г. БЁЛЛЯ "ГРУППОВОЙ ПОРТРЕТ С ДАМОЙ" КАК ОПЫТ РЕЦЕПЦИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ XIX ВЕКА Специальность 10.01.03 – литература народов стран зарубежья (немецкая литература) Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Нижний Новгород – 2016 Работа вып...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б. Н. Ельцина" Институт фундаментального образования Кафедра иностран...»

«ПРИРОДА И ОБЩЕСТВО В. М. АЛПАТОВ ЯПОНСКАЯ ПРИРОДА И ЯПОНСКИЙ ЯЗЫК Изучение национальных языковых картин мира в последнее время очень популярно, особенно у нас. Много уже существует исследований по английской, русской и ряду других картин мира, есть...»

«Научен преглед Международни академични публикации Брой 1, 2016 www.academic-publications.net ФРЕЙМ "КОЛБАСА" В КИТАЙСКОМ ЯЗЫКЕ: ПРОПОЗИЦИОНАЛЬНОЕ МОДЕЛИРОВАНИЕ1 Араева Л. А., Кемеровский государственный университет. Россия. Керексебесова У. В., Кемеровский государственный...»

«Вестник ВГУ. Серия Гуманитарные науки. 2004. № 2 Н. Ф. Алефиренко МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ ИССЛЕДОВАНИЯ ПРОБЛЕМЫ ВЕРБАЛИЗАЦИИ КОНЦЕПТА 1.1. Проблема языкового кодирования и декодирования информации. Исходным в разработке пр...»

«УДК 37.091.3:811.111’243’342.3 Ловгач Г. В., Гуд В. Г. АУДИРОВАНИЕ КАК НЕОТЪЕМЛЕМЫЙ ВИД РЕЧЕВОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ В ПРОЦЕССЕ ОБУЧЕНИЯ ИНОСТРАННОМУ ЯЗЫКУ В статье рассматривается проблема обучения аудированию как одной из главных целей обучения иностранному языку в языковом вузе. Авторами описаны этапы работы с а...»

«Сер. Вып. Ч. ВЕСТНИК САНКТ -ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТ А li 9. 2007. 3. О.М Потапова ПРАГМАТИЧЕСКИЕ И МЕТАЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ВЫСКАЗЫВАНИЙ Вербальная природа языковой системы объединяет в себе два подуровня: лингви­...»

«Немцева Анастасия Алексеевна ФУНКЦИОНАЛЬНО-СЕМАНТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ НЕОПРЕДЕЛЕННОГО МЕСТОИМЕНИЯ NOGEN В ДАТСКОМ ЯЗЫКЕ Специальность 10.02.04. – германские языки Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор Чекалина Е.М. Москва Оглавление Введе...»

«РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ НАУЧНЫЙ СОВЕТ РАН ПО КЛАССИЧЕСКОЙ ФИЛОЛОГИИ, СРАВНИТЕЛЬНОМУ ИЗУЧЕНИЮ ЯЗЫКОВ И ЛИТЕРАТУР ИНДОЕВРОПЕЙСКОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ И КЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОЛОГИЯ – XV Материалы...»

«Свиридова Екатерина Евгеньевна ОСОБЕННОСТИ ЯЗЫКОВОЙ ИГРЫ В ТВОРЧЕСТВЕ С. БЕННИ Специальность 10.02.05 – Романские языки ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени кандидата филологических наук Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор Школьникова Ольга Юрьев...»

«Digitally signed by Auditorium.ru Reason: (c) Open Society Institute, 2002, electronic version Location: http://www.auditor Signature ium.ru Not Verified формациям, в которых экспрессивно окрашенная лексика приравнивается к экспресси...»

«ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ 2016. №3 C./Pp.22—36 Vo p ro s y J a z y k o z nanija МЕСТОИМЕНИЯ ТИПА ЧТО-НИБУДЬ В ОТРИЦАТЕЛЬНОМ ПРЕДЛОЖЕНИИ* © 2016 г.Елена Викторовна Падучева ФИЦ ИУ РАН, Москва, 119333, Российская Федерация elena.paducheva@yandex.ru Известно, что...»

«Козлов Илья Владимирович Книга стихов Ф. Н. Глинки "Опыты священной поэзии": проблемы архитектоники и жанрового контекста Специальность 10.01.01 – русская литература АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологиче...»

«Филиппов Юрий Леонидович ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ПОВЕСТВОВАНИЯ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Е. И. НОСОВА 1990-Х ГОДОВ В статье исследуется своеобразие пространственно-временной организации повествования в рассказах и повестях Е. И. Носова 1990-х годов. Доказывается, что она является важнейшей идейно-содержательной и к...»

«Гнюсова Ирина Федоровна Л.Н. ТОЛСТОЙ И У.М. ТЕККЕРЕЙ: ПРОБЛЕМА ЖАНРОВЫХ ПОИСКОВ Специальность 10.01.01 – русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Томск – 2008 Работа выполнена на кафедре русской и зарубежной литературы ГОУ ВПО "Томский государственны...»

«ТЕОРИЯ ДИСКУРСА И ЯЗЫКОВЫЕ СТИЛИ THEORY OF DISCOURSE AND LANGUAGE STYLES УДК 81’16 Т. Г. Галушко T. G. Galushko Семиотические аспекты страсти как дискурсивного феномена Semiotic aspects of passion as a discursive phenomenon В данной статье рассматриваются семиотически...»

«В.А. Успенский В. К. Финн на фоне зарождения семиотики в ВИНИТИ // НТИ, сер.2, 2013, № 7, с. 2-4 С Виктором Константиновичем Финном судьба свела меня и моего младшего брата Бориса в конце января 1957 г. Местом встречи она назначила пл...»

«№ 1 (31), 2015, ВОПРОСЫ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ УДК 821.161.1 ЛОВУШКА ДЛЯ ЧАЕК Людмил Димитров Софийский университет имени Святого Климента Охридского. Болгария, г. София, ул. Царя Освободителя, 15. Доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы Факультета славянских филологий, тел. +3...»

«Тарасова Виталина Васильевна ВЕРБАЛЬНАЯ ОБЪЕКТИВАЦИЯ КОНЦЕПТОВ РУКОВОДИТЕЛЬ И EXECUTOR В РУССКОЙ И АНГЛИЙСКОЙ ЯЗЫКОВЫХ КАРТИНАХ МИРА Статья посвящена комплексному анализу концептов РУКОВОДИТЕЛЬ и EXECUTOR в русской и англий-ской концептуальных систем...»

«УДК 801 Ю.Н. Грицкевич КОНЦЕПТ БУДУЩЕЕ В ДИАЛЕКТНОМ ДИСКУРСЕ В статье рассматриваются вопросы, связанные с концептуализацией времени как результата прагмалингвистической и когнитивной организации диалектного дискурса в их взаимодействии. Концепт Будущее исследуется на диалектном материале в сопоставлении с концептами Про...»

«Ученые записки Таврического национального университета им. В.И. Вернадского Серия "Филология. Социальные коммуникации". Том 24 (63). 2011 г. №2. Часть 1. С.393-397. УДК 82-21(410.1):81’42 ОБЪЕКТИВАЦИЯ КОНЦЕПТА РЕБЕНОК И ФОРМИРОВАНИЕ ПЕССИМИСТИЧЕСКОЙ ТОНАЛЬНОСТИ В АМЕР...»

«Себрюк Анна Набиевна Становление и функционирование афроамериканских антропонимов (на материале американского варианта английского языка) Специальность 10.02.04. – германские языки ДИССЕРТАЦИЯ на соискание учёной степени кандидата филологических...»

«БЕЛОРУССКИЙ BELARUSIAN ГОСУДАРСТВЕННЫЙ STATE УНИВЕРСИТЕТ UNIVERSITY ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ PHILOLOGICAL ФАКУЛЬТЕТ FACULTY КАФЕДРА ЗАРУБЕЖНОЙ FOREIGN LITERATURE ЛИТЕРАТУРЫ DEPARTMENT АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ АНГЛОЯЗЫЧНЫХ ЛИТЕРАТУР Международный сборник научных статей Основан в 2003 го...»

«Давыдкина Н.А. УПОТРЕБЛЕНИЕ НАРЕЧИЙ ТИПА НЕСКОЛЬКО, НЕМНОГО ДЛЯ СОЗДАНИЯ КОМИЧЕСКОГО ЭФФЕКТА Davydkina N.A. THE USAGE OF ADVERBS WITH THE SEMANTICS OF NEGLIGIBLE QUALITY TO CREATE AN IRONICAL EFFECT Ключевые слова: ирония, комический эффект, повтор, самоирония, ирония слова, ирония ситуации; лито...»

«ЗАЯВКА на размещение информации в образовательном портале КЭУ Структура/Кафедра "Государственного и официального " языков Автор(ы). Узбекова Гулнара Ашырбековна Название материала(работы): Краткий тематический толковый словарь...»









 
2017 www.doc.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные документы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.