WWW.DOC.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные документы
 

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«ЖИТИЕ ФЕОДОСИЯ ПЕЧЕРСКОГО (ПРОБЛЕМА НОРМЫ) ...»

-- [ Страница 3 ] --

3. В тексте памятника зафиксировано 24 слова с южнославянскими по происхождению рефлексами праславянских сочетаний редуцированных с плавными (включая формы одного и того же слова – 34). Это составляет 21 % от общего количества слов с рассматриваемой орфографической особенностью (включая формы одного и того же слова – 17, 6 %).

Во всех случаях наблюдается написание рь: дрьзати вел" тъ (90); по wтврьжении вс"ко" мирьскы" печали … наченъ подвизати с# (83); съньмъ съ него стqю мантию и въврьже ю въ дьбрь (84); и пристqпивъ къ вратомъ повелhЂ отъврьсти вънити хот" (94); въврьзи с# въ море (71); да по Марков В.М. К истории редуцированных гласных в русском языке. – Изд 2-ое., испр.и доп. – Казань: Казан. гос. ун-т им. В.И. Ульянова-Ленина, 2007. – С. 181 – 182.

Там же. – С. 182.

Шахматов А.А. Очерк древнейшего периода истории русского языка // Энциклопедия славянской филологии. – Вып. II. I. – Пг., 1915. – С. 183.

отъhЂдении обЂhда не wтврьза~ть вратъ никомq же (93); кольми паче лЂhпо ~сть намъ трьпЂhти • да ха приобр"щемъ (77); о погqблении и о чюдесьхъ… … страстрьпьцю • бориса • и глЂhба (71); отъбhЂжавъшемъ… чрьньцемъ много зъла створи с" въ земли тои (84); "ко же и донынЂh ~сть • qчникомъ ~го сице съврьша~мъмъ (89); съврьшени~ же глъ ми qкажеть с" (83); ги вьседрьжителю (73) и т.д. Отметим отсутствие характерной для старославянского графического оформления слоговых плавных мены ь на ъ.

Каждое слово с южнославянским написанием имеет в тексте параллельный древнерусский вариант: да и бъ вид" тво~ трьпhЂни~ подасть ти побhЂдq на н" (100) – видЂhвъ qбо блгыи бъ тьрпhЂни~ и съмЂhрени~ wтрока (85);



затвор"ше с" ~динъ до врьбьны" недhЂл" (90) – прЂhбывааше въ неи ~динъ до вьрьбьны" недЂhл" (119) и т.д.

В некоторых случаях можно проследить зависимость выбора варианта от контекста, в котором используется слово и который придат ему тот или иной семантический оттенок: руцh съгъбенh на прьсьхъ своихъ (99) – мти… же ~го…… … биющи въ пьрси сво" (80) – В первом случае слово используется для передачи прямой речи, произносимой героем, в образе которого отражено представление о высокой морали и святости, Феодосием Печерским. Во втором случае слово употребляется в повествовании о матери героя, противостоящей ему.

Однако обусловленность выбора варианта семантикой проявляется непоследовательно и во многих случаях отсутствует: тольми же гнЂhвъмь одрьжима (76) – ~ще же гнhЂвъмь одьржима сqщи • възложи на нозhЂ ~го желЂhза (76) – В обоих случаях слово используется для характеристики матери героя, в обоих случаях оно имеет негативную семантическую окраску.

И друзии wт нихъ бываахq чрьньци бжи~ю блгодатию (85) – и манастырь славьнъ сътворити • на събьрани~ множьствq чьрньць (80) – Слова обозначают лиц, связанных с религиозным культом, и не имеют никаких дополнительных оттенков семантики или иных различий, но в одних случаях здесь представлен церковнославянский, а в других древнерусский вариант.

Некоторую зависимость выбора от морфологических особенностей слова можно увидеть в следующих случаях: испьрва писавъшю ми (71); пьрьвhЂ~ брате клименте изнеси си сто~ еуангли~ (106); въдасть одежю в#щьшю пьрвы" (78) – мы же пакы поидемъ на прьво~ исповhЂдани~ стааго сего отрока (74);

послЂhдьнии • вя"щии прьвыхъ оць "ви с" (72) – Наречия во всех случаях представлены в древнерусском фонетическом облике, порядковые числительные (иногда субстантивированные) имеют в тексте и южнославянский, и восточнославянский вариант написания.





Кроме того, в некоторых случаях можно проследить определнную связь между орфографическим обликом слова и его словообразовательными характеристиками.

Слова с корнем верг- представлены и в южнославянском, и в восточнославянском варианте: и мнhЂ отъврьзи врата ~диномq (94); и пристqпивъ къ вратомъ повелhЂ отъврьсти вънити хот" (94) – по повелЂhнию блаженаго въвьрьже въ пещь (108). В целом, корни с церковнославянским рефлексом в тексте преобладают.

В словах с приставками, придающими им разговорный оттенок, выбор делается в пользу древнерусского написания: тако же и шлhЂмъ спсени" … съньмъ завьрже и (84). Префиксы, придающие слову высокое, книжное звучание, присоединяются к корню, имеющему южнославянское по происхождению написание: онъ же съврьже ю долq (84).

Итак, рефлекс праславянских дифтонгических сочетаний *ъr, *ъl, *ьr имеет в тексте три варианта написания – "болгарский", "русский" и "двуеровый".

Преобладающие в количественном отношении (78, 9 % (82, 3 %)) восточнославянские по происхождению написания, очевидно, являются нормативными для данного памятника письменности. Обращают на себя внимание входящие в их число весьма широко представленные в тексте (45, 5 % (45, 9 %)) написания ъръ, ьръ, ърь, ьрь, ълъ, которые являются индивидуальной особенностью одного из писцов.

2.4. Праславянский согласный *d перед последующим j ассимилировался, продвигался в своей артикуляции назад, к месту образования j, и, сливаясь с ним, преобразовывался в долгий мягкий звук. Далее долгота согласного утрачивалась за счт развития после него дополнительного фрикативного элемента. В различных славянских языках этот процесс протекал неодинаково: *dj *d’j *d’d’ dz’ – в западнославянских языках;*dj *d’j *d’d’ *d’’ *’d’’ *’d’’ ’d’ – в южнославянских языках (болгарской группы); *dj *d’j *d’d’ *d’’ d’’ ’ – в языках восточных славян1. На восточнославянской почве недостаточная напряжнность звонкого согласного *d привела к ослаблению артикуляции, утрате затвора и преобразованию первоначально развившейся аффрикаты d’ во фрикативный согласный ’2. Существует, однако, точка зрения, согласно которой аффриката д’ж’ сохранилась в части древнерусских говоров и нашла отражение в украинско-белорусской аффрикате дж: укр. и белорус. виджу, саджу, саджений и др.3 Ф.П. Филин в работе "Образование языка восточных славян" освещает вопрос о времени преобразования праславянского *d под воздействием j. На основании того факта, что многообразие рефлексов сочетания *dj развилось из двух противопоставленных в диалектном отношении вариантов d’’ и d’z’, имевших место в славянских языках приблизительно в VI – VII вв., исследователь предлагает датировать рассматриваемый процесс VIII – IX вв. Ф.П. Филин обращает внимание на значимость для установления времени изменения *dj анализа финских и эстонских заимствований из древнерусского языка. Например, об относительной древности преобразования *dj свидетельствует эст. ss(k) род ловушки для рыбы русск. (диал.) сhжа *sdja (ср. сhдhти)4.

Строгая норма церковнославянского языка, предполагающая отражение в древнерусском тексте южнославянских рефлексов, представленных в Ёлкина Н.М. Старославянский язык. – М.: Учпедгиз, 1960. – С. 88; Селищев А.М. Старославянский язык. Изд. 3-е, стереотипное. – М.: Едиториал УРСС, 2005. – С. 208.

Борковский В.И., Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. – М.: Изд-во ЛКИ, 2010. – С. 69.

Дурново Н.Н. Очерк истории русского языка // Дурново Н.Н. Избранные работы по истории русского языка. – М.:

Языки русской культуры, 2000. – С. 145; Русинов Н.Д. Древнерусский язык. – М.: Высшая школа, 1977. – С. 53.

Филин Ф.П. Образование языка восточных славян. – М. – Л.: Наука, 1962. – С. 267 – 268.

старославянских рукописях, в отношении праславянского сочетания *dj выдерживается непоследовательно уже в ранних памятниках книжно-славянской письменности русского извода. Историки языка не раз отмечали, что примерно к в. в восточнославянской письменной традиции происходит замена XI южнославянского жд на восточнославянское ж.

Так, на замену, в некоторых памятниках систематическую, жд на ж указывает А.А. Шахматов. Слова с восточнославянским рефлексом исследователь не считает выходящими за рамки церковнославянского языка: «слова, как надежа, рожество, невежа, можно признать за церковнославянизмы, в которых чуждое жд заменено было в древнейшие эпохи через ж»1.

Н.Н. Дурново объясняет процесс складывания новой нормы написания ж *dj фонетическими причинами: «Звуковой системе русских живых говоров XI в.

сочетание d не было свойственно:, как и другие шипящие, могло стоять только перед гласными и палатальными согласными: между тем d в этом сочетании в книжном произношении русских людей не было палатальным. Только позднее, благодаря выпадению ь в слабом положении, в русских языках стало возможным сочетание d с d непалатальным. Но в XI в. ь после перед непалатальным d сохранялось. Несоответствием между книжным произношением d и звуковой системой живого языка объясняется то, что тенденция к устранению d из книжного языка замечается очень рано; d постепенно было вовсе утрачено из языка в тех случаях, где оно соответствовало о-сл. *dj, и заменено русским ;

старшие памятники, указывающие на такую замену, относятся к XI в.

(Архангельское ев. и др.)»2.

О.В. Малкова определяет тенденцию написания восточнославянского ж из *dj в евангелиях XI – XIII вв. как «впитывание восточнославянских элементов», свидетельствующее о том, что «церковнославянский язык стал развиваться самостоятельно»3.

Шахматов А.А. Церковнославянские элементы в современном русском литературном языке // Из трудов А.А.Шахматова по современному русскому языку. – М.: Учпедгиз, 1952. – С. 251.

Дурново Н.Н. Спорные вопросы общеславянской фонетики // Дурново Н.Н. Избранные работы по истории русского языка. – М.: Языки русской культуры, 2000.. – С. 651 – 652.

Малкова О.В. О связи церковнославянского языка древнерусской редакции со старославянским языком. — Вопросы языкознания. – 1981. – № 4. – С. 92.

О том, что к концу XI в. начался процесс разрушения нормы, предполагающей написание жд, говорит и В.М. Живов: «процесс устранения жд может рассматриваться как кумулятивное изменение, приводящее к замене одной нормы другой»1.

Л.П. Клименко проведн анализ соотношения слов с восточнославянскими и южнославянскими рефлексами в словарях древнерусского языка. По *dj результатам исследования, из 1200 лексем с рассматриваемой фонетической особенностью жд представлено только в 29, 6 % случаев, при 70, 4 % восточнославянизмов. При этом Л.П. Клименко делает замечание о том, что лишь 29, 8 % слов включены в структурную корреляцию (например, насажати – насаждати, межа – межда и т.п.). Вне корреляции остатся 55, 5 % восточнославянской и 14, 6 % южнославянской лексики. Таким образом, всего 14, 6 % лексики с рефлексом жд, по мнению исследователя, «использовались в лексико-семантической системе древнерусского языка как нечто семантически самобытное, остальная часть, 85, 4 % были либо синонимами, либо дублетами восточнославянизмов, то есть имели или системное, или стилистическое оправдание, либо же представляли собой избыточное средство внешнего различия»2.

Б.А. Успенский, как нами отмечалось выше, рассматривает написание ж как отражение живого восточнославянского произношения, постепенно (к началу XII в.) вошедшее в норму книжно-славянского типа: «Написания с ж на месте рефлексов *dj становятся специфической чертой русской церковнославянской орфографии»3.

Е.Н. Бекасовой концепция Б.А. Успенского представляется однолинейной и недостаточно объективной. Основываясь на неоднородности генетического фона (преобладание ж, жд или смешение обоих рефлексов) памятников древнерусской письменности, исследователь не считает возможным объяснять отсутствие Живов В.М. Восточнославянское правописание XI – XIII века. – М.: Языки славянской культуры, 2006. – С. 11.

Клименко Л.П. Соотношение лексики с восточнославянскими и южнославянскими рефлексами праславянского *dj в лексико-семантической системе древнерусского языка // Эволюция и предыстория русского языкового строя.

– Горький:

Волго-Вятское книж. изд-во, 1985. – С. 19.

Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 128.

парности ранней реализации *dj как сформированность некой особой редакции1.

орфографической нормы, характерной для памятников русской Е.Н. Бекасова предлагает искать другие, иногда специфические для отдельных памятников, причины преобладания восточнославянского по происхождению рефлекса К числу таких причин относятся, например, морфологож.

словообразовательные: «Невозможность употребления южнославянских по происхождению альтернантов перед суффиксом -ива- и исторически сложившийся запрет на жд перед окончанием -у в конечном итоге способствовали коренной перестройке системы типов морфонологических чередований с рефлексами *tj, *dj: южнославянские по происхождению типы чередований постепенно утратили свои позиции, уступив место продуктивным чередованиям (т’-ч), (д’-ж)»2.

Большую, по сравнению с южнославянским жд и диалектным жг, частотность восточнославянского ж в Новгородских Минеях Е.Н.

Бекасова связывает с определнным функциональным предназначением и происхождением памятника:

«Преобладание восточнославянского по происхождению рефлекса *dj, видимо, может быть объяснено спецификой Миней – произведений, предназначенных для чтения вслух, а также принадлежностью анализируемого списка к новгородским памятникам, для которых было характерно более широкое употребление русизмов»3. В некоторых случаях выбор восточнославянского оформления слова обусловлен, по мнению исследователя, необходимостью придерживаться правила окончания строки гласной буквой, с одной стороны, и важностью выдержанности чтких полей в рукописи художественного исполнения высокого уровня, с другой:

«Соблюсти эти требования в случаях прихож@/ 23 об., рожь//шq с# 251 можно было только при условии восточнославянского облика корня»4.

В Житии обнаружено 26 слов, отражающих результат смягчения согласного *d перед j. (Включая формы одного и того же слова – 42). Во всех словах (100 %)

–  –  –

Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского языка / Под ред. С.Г.

Бархударова. – М.: Просвещение, 1971. – С. 304.

побhж- (1 слово, включая формы – 4): нъ обаче самъ wт нихъ побhженъ быс (104);

виж- (1 слово, включая формы – 4): тоже она къ немq то чьто оче оже не вижю ~го (81);

трqж- (1 слово, включая формы – 2): плътию сво~ю трqжа" с# (80);

нqж- (1 слово): съ гнЂhвъмь великъмь въпи"аше • о нqже старьц# сего (82);

досаж- (1 слово): и о сихъ qтhЂша" с" трьп"ше qкоризнq и досажени~ wт всЂhхъ (98);

надеж- (1 слово): нъ бhЂ вhЂрою и надежею къ бq въсклан#" с# (107);

важ- (1 слово): "ко wтлqчаше с" отъ нихъ и тако съ плачьмь великъмь проважахqти и (85);

слаж- (1 слово): и того снъ часто прихожаше къ прпдбьнымъ наслажа" с# медоточьныихъ тhхъ словесъ (83);

твьрьж- (1 слово): "ко съ вьс#кыимь qтвьрьжене~мь бhхъ покрылъ съсqдъ тъ съ маслъмь (113);

блqж- (1 слово): и "ко овьча wт заблqжени" пришьдъше~ • тако того съ радостию при"тъ (108);

страж- (1 слово): вьс" же стражюща" бh qча и qкрhпл"" и qтhша" (97);

преж- (1 слово): хот"щю же ми исповЂhдати начати • преже молю с" гви (73).

Таким образом, j-овое смягчение праславянского звука *d представлено в тексте только одним вариантом: восточнославянским ж. Данная орфографическая особенность, как указывалось ранее, является проявлением строгой нормы церковнославянского языка русского извода. Очевидно вытесненное ко времени создания текста из нормативного книжного употребления южнославянское написание жд в отдельных случаях встречается в Успенском сборнике: въстани (Повесть Поливия епископа рече брате "ко мимоиде qже невhжда Ринокурского о кончании жития святого архиепископа Кипрского, с. 275) и т.п. – при этом, как отмечает С.Н. Дмитренко, только у второго писца1.

2.5. Согласный *t в раннем праславянском языке подвергся смягчению и аффрикатизации под воздействием j. С артикуляционной точки зрения палатализация *t протекала следующим образом. Будучи средненбным по месту образования преграды, j оказывал на предшествующий *t сильное смягчающее влияние: язык начинал примыкать к переднему и среднему нбу более широкой поверхностью. При более широкой поверхности примыкания отрыв языка от нба осуществляется не сразу: после взрыва некоторое время сохраняется узкая щель. В результате возникает сложный по способу образования преграды согласный – аффриката2.

В различных праславянских диалектах данный процесс имел специфические особенности и привл к различным результатам: *tj *t’j *t’t’ t’s t’s’ (= c’) – *tj *t’j *t’t’’ ’ t’’ ’t’’ ’t’ – в в западнославянских языках, южнославянских языках, *tj *t’j *t’t’ t’’ t’’ (= ’) – в восточнославянских языках3.

Как известно, несмотря на то, что сочетания и *dj подверглись *tj одинаковым фонетическим изменениям, рефлексы не повторили судьбу *tj рефлексов *dj в восточнославянской письменности. Южнославянский рефлекс m (щ) не исчез из памятников книжно-славянской письменности русской редакции, а продолжал использоваться в них как элемент строгой церковнославянской нормы, противопоставленный живому языку восточных славян4. При этом в норму русского церковнославянского языка (отражая церковнославянское произношение Дмитренко С.Н. Соотношение древнерусских и старославянских черт в двух памятниках XI – XIII вв. // Древнерусский литературный язык в его отношении к старославянскому. – М.: Наука, 1987. – С. 125.

Борковский В.И., Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. – М.: Изд-во ЛКИ, 2010. – С. 69.

Ёлкина Н.М. Старославянский язык. – М.: Учпедгиз, 1960. – С. 88. Селищев А.М. Старославянский язык. Изд. 3-е, стереотипное. – М.: Едиториал УРСС, 2005. – С. 208 – 209.

Единственный случай проникновения в письменный язык книжно-славянского типа восточнославянского рефлекса ч наблюдается в словах с корнем чqж- (чqжд-, чюж-, чюжд-), в старославянском языке представленном как штqжд-.

Такое написание, ставшее обычным в церковнославянских текстах русского извода, явилось результатом контаминации основ чуж- и чуд-. (Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С.

195; Дурново Н.Н. К вопросу о национальности славянского переводчика Хроники Амартола //Дурново Н.Н. Избранные работы по истории русского языка. – М.: Языки русской культуры, 2000. – С. 371).

рефлекса *tj как [t] ([]) в противовес старославянскому [t]) входит замена m на шч1.

Историками языка не раз предпринимались попытки найти объяснение неодинаковости судьбы рефлексов *tj и *dj в древнерусском литературном языке.

Н.Н. Дурново видел причины сохранения написаний m в том, что они не вступали в противоречие с восточнославянской фонетической системой: «Произношение старославянского m как находило себе поддержку в русском живом произношении в соответствии со ст.-сл. m из *stj, *skj»2.

Развивая идею о фонетической обусловленности написаний m *tj, Б.А. Успенский объясняет подобное написание «македонским (западноболгарским) влиянием на русское книжное произношение»3. По мнению исследователя, «русские усвоили македонское книжное произношение m как [], поскольку в ряде случаев оно совпадало с их разговорным произношением.

Очевидно, что они не могли сделать того же самого относительно македонского (или вообще южнославянского) произношения жд, поскольку это произношение ([d’]) не совпадало ни с каким русским произношением (ни с рефлексами *dj, ни с рефлексами *zdj, *zgj, *zg’)»4.

В.М. Живов не считает удовлетворительным такое объяснение Б.А. Успенского: «Произношение [t] ([]) в рефлексах *skj, *stj, *sk’ не было общим для всей восточнославянской зоны, при том что нормативность написания m в рефлексах *tj, *kt’ характеризовала всю восточнославянскую письменность вне зависимости от локализации рукописей. Это означает, что восточнославянские книжники успешно справлялись с перенесением произношения рефлексов *skj, *stj, *sk’ на рефлексы *tj, *kt’ даже тогда, когда это произношение не совпадало с их диалектным произношением. Неясно, почему в этом случае они не могли произвести аналогичную операцию со своим произношением рефлексов *zdj, *zgj, *zg’ перед передней гласной ([з]), Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 132.

Дурново Н.Н. Введение в историю русского языка. – М.: Наука, 1969. – С. 137.

Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 134.

Дурново Н.Н. Введение в историю русского языка. – М.: Наука, 1969. – С. 134.

распространив его на рефлексы *dj. Сверх того не вполне понятен механизм усвоения македонского произношения»1.

В решении вопроса о неодинаковости судьбы рефлексов *dj и *tj в книжной восточнославянской письменности В.М. Живов опирается на концепцию Г. Ланта, объясняющую сохранение m *tj и утрату жд *dj в восточнославянской письменности наличием в азбуке восточных славян отдельной буквы для [] и отсутствием ее для [з]: «Если бы болгары не располагали буквой m, а обходились бы диграфом шт, с рефлексами *tj случилось бы в восточнославянской письменности то же самое, что и с рефлексами *dj»2. Признавая теорию Г. Ланта в целом убедительной, В.М. Живов, уточняет, каким образом восточнославянские книжники соотносили букву m со своим произношением []. Исследователь делает предположение о том, что решающую роль в данном случае играло обучение чтению по складам: «обучающийся выучивал склады mа, mе, произнося их с [] …. Встречая букву m в читавшихся им текстах, он произносил е в согласии с установившимися при чтении по складам базовыми соответствиями, а именно, m [] …. Данная идентификация поддерживалась теми текстами, которые обучающийся выучивал наизусть, и превращалась в навык книжного произношения. Книжное произношение определяло и правописную практику, которая закрепляла написание m в рефлексах *tj»3.

Сочетания согласных *kt, *gt в праславянском языке изменялись перед гласными переднего ряда. Звонкий согласный *g, подвергаясь ассимиляции по глухости, переходил в *k. Далее процесс преобразования групп *kt и *gt проходил одинаково и заключался в следующем. Согласный *t смягчался перед гласным переднего ряда, *k подвергался полной ассимиляции, в результате которой появлялось сочетание *t’t’, впоследствии изменившееся в долгий мягкий согласный. Утрата долготы осуществлялась неодинаково в различных праславянских диалектах. На южнославянской почве данный процесс протекал за счт развития фрикативного элемента, возникшего перед и после t’. Далее Живов В.М. Восточнославянское правописание XI – XIII века. – М.: Языки славянской культуры, 2006. – С. 53.

Цит. по: Живов В.М. Восточнославянское правописание XI – XIII века. – М.: Языки славянской культуры, 2006. – С. 54.

Живов В.М. Восточнославянское правописание XI – XIII века. – М.: Языки славянской культуры, 2006. – С. 54 – 55.

фрикативные призвуки становятся полноценными звуками, образуя сочетание ’t’’. После утраты конечного ’ образовалась аффриката ’t’ (*kt *t’t’ *’t’’ *’t’’ ’t’; *gt *kt *t’t’ *’t’’ *’t’’ ’t’). На восточнославянской почве в результате изменения сочетаний *kt, *gt образовалась аффриката ’(t’’) (*kt *t’t’ *’t’’ t’’ ’; *gt *kt *t’t’ *’t’’ t’’ ’). На западнославянской почве утрата долготы t’ происходила за счт развития фрикативного согласного s, что привело к возникновению аффрикаты c’ (ts) (*kt *t’t’ t’s t’s’ (= c’); (*gt *kt *t’t’ t’s t’s’ (= c’))1.

В анализируемом тексте обнаружено 184 слова с рефлексом смягчения *t перед j и *kt, *gt перед гласным переднего ряда (включая формы одного и того же слова – 295).

В 181 случаях (т.е. в 98, 3 %) представлен церковнославянский вариант смягчения *t и *kt, *gt (включая формы одного и того же слова – в 289 случаях, то есть в 97, 9 %). Из них в 160 случаях согласный щ является результатом изменения *t перед j (включая формы одного и того же слова – в 251 случае).

Например: исповhЂда" свЂhтила • просвhЂщенааго оца нашего fеодоси" (96); ти тако свhЂщю въжьжеть (107); мол"ше с# бq … о… обращении срдца ~" на послqшани~ (82); водq нос" и дръва из лЂhса на сво~ю плещю (87): слово плечо образовано от праславянского корня *plеt-2; они же обhЂщаша с" по#ти и (75); fеодосии wтвЂhща ~мq (80); qноша отъвЂhщавааше мтери сво~и (77); се бо посhЂщени~ би~ ~сть (109); ни пакости нико~" же творити имъ • запрещени~мь преподобьнааго (91); и запрhЂща" же никако же раслабЂhти (117); и обр#щете покои дшамъ вашимъ (79); да ха приобр"щемъ (77); да не сър#щеть ~" противьныихъ лqкавьство (127); q нбснааго влдкы обьщьникъ бqдеши (102): восточнославянский рефлекс *tj в этом корне представлен в слове обьчина, зафиксированном И.И.Срезневским, а также в слове обче (общий):

–  –  –

Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. I – III. Репринтное издание 1989 г. – СПб., 1893 – 1912. – Т. 2. – С.580 – 582.

Бекасова Е.Н. Механизмы гетерогенной организации русского языка: на материале рефлексов праславянских сочетаний: Дисс. д-ра филол. наук. – Екатеринбург, 2008. – С. 347.

печь1; нqд"щема и облещи с" въ wдежю восточнославянским рефлексом чистq wнЂhмъ мн"щемъ "ко братии полqнощьно~ пhЂни~ (74);

съвьрьшающемъ • и тако пакы wтидоша (103); онъ же въставъ нощию… изиде (76): слово ночь восходит к праславянским корню *nok- и суффиксу *-tь-, которые не подверглись изменению, например, в слове ноктюрн2 и т.п.

Слов, в которых наблюдается наличие согласного щ из *gt, найдено в тексте 9 (включая формы одного и того же слова – 17): и бжи~ю помощию съврьже одежю съ себе (84); ты ~си помощьникъ (73); а qстомъ члвчьскомъ не мощьно исповhдати (86); "ко не мощи имъ дострhЂлити ~" (104); помысли… то въли"(в)ъше въ кандила въжещи (113); и повелhЂ великомq никонq острЂhщи и (318); помышл"аше како или кде пострhЂщи с" (79) и др.

Для южнославянского оформления рефлекса *tj в рукописи последовательно используется буква щ. Памятник вовсе не знает написания m, что свидетельствует о создании рукописи в конце XII – XIII вв.3.

В памятнике не зафиксировано ни одного случая замены написания щ на характерное для южнорусских рукописей щч4. С графической точки зрения писец максимально строго придерживается здесь старославянской нормы и не допускает отражения русских произносительных особенностей.

В Житии обнаружено только 3 слова с восточнославянским рефлексом ч из *t, *kt и *gt (включая формы одного и того же слова – 6), что составляет 1,6 % (включая формы одного и того же слова – 2 %) от общего количества слов с рассматриваемой фонетической особенностью. В их числе 2 слова, в которых звук ч является результатом смягчения *t перед j: дрqзии же и села въдаваюче на попечени~ имъ (93); на заточени~ хочеть т# посълати (122).

В одном случае представлен согласный ч, произошедший из *kt (включая формы одного и того же слова – в 4): предъ двьрьми печеры се" (82).

Шанский Н.М., Иванов В.В., Шанская Т.В. Краткий этимологический словарь русского языка / Под ред.

С.Г. Бархударова. – М.: Просвещение, 1971. – С. 337.

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: Т. 1 – 2. – М.: Русский язык, 1999. – Т. 1. – С. 576 – 579.

Колесов В.В. Русская историческая фонология. – СПб.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2008. – С. 361.

Дурново Н.Н. Введение в историю русского языка. – М.: Наука, 1969. – С. 36.

Слово въдаваюче не имеет в тексте церковнославянского эквивалента, однако в суффиксах всех остальных обнаруженных в памятнике действительных причастий настоящего времени представлен церковнославянский рефлекс щ:

радqюща с" и слав" бога (100); и wт имЂhнии своихъ малq нhЂкакq часть подающи имъ (88); не търп"щи сна сво~го въ такои qкоризнhЂ сqща (77) и др. (На один случай с суффиксом -qч- приходится 135 случаев с суффиксами

-qщ-, -ющ-, -ащ-, -"щ-).

Слово въдаваюче служит здесь для обозначения действия, совершаемого светскими людьми (князьями и боярами) по отношению к обитателям монастыря.

Но вс же, наверное, семантику в данном случае нельзя считать причиной выбора восточнославянского варианта, потому что причастия с южнославянским рефлексом в суффиксе часто употребляются и в повествовании о мирских, бытовых вещах, о людях, не связанных с религиозным культом: на слqжени~ • вьсhЂмъ бо града того вельможамъ въ тъ днь възлежащемъ на обhЂдЂh q властелина (78); о сеи одежи хqдЂhи мнози несъмысльнии рqгахq с# ~мq qкар"юще ~го (98); твои же раби и "(к)о же рече • дhЂлають свар#ще с# и шегающе • и (кл)ьнqще дрuгъ дрqга (107) и т.д.

Представленный в тексте русизм хочеть имеет здесь и многочисленные варианты церковнославянского написания: съписати хощю (73); то аще хощеши видЂhти и (81); вы же помыслите въ себЂh кого хощете • да азъ поставлю и вамъ въ себе мhЂсто игqмена (128); ~да къде wтшьдъ съкрыти с# хощеть въ таинhЂ мhЂстhЂ (127) и др. Данное слово в свом восточнославянском облике используется в конструкции с прямой речью, передающей слова, принадлежащие не конкретному лицу, а обобщнной массе бояр, т.е. обычных людей, не связанных с сакральным началом, имеющих отношение к бытовой сфере жизни: се бо глаахq на заточени~ хочеть т# посълати»1. Возможно, этим в некоторой степени объясняется сделанный здесь в пользу древнерусского варианта выбор. Эта лексема, но с рефлексом щ, ещ не единожды используется для передачи прямой Житие преподобного отца нашего Феодосия игумена Печерского, по сп.: ГИМ, Синодальное собрание, 1063/4 (Успенский сборник) л.л. 26а – 67в. // Успенский сборник XII – XIII вв. / Под ред. С.И. Коткова. – М.: Наука, 1971. – С.

122.

речи, однако во всех случаях, кроме указанного, произносят е люди, принадлежащие миру религиозного культа, имеющие определнные нравственные качества: автор, Феодосий Печерский, монахи, населяющие монастырь, старец Антоний и т.п.

Слово также в большом количестве случаев имеет и печера церковнославянский эквивалент: слышавъ о … антонии живqщиимь въ пещерhЂ (80); повелhЂвъ ~мq ити въ пещерq свою (84); и доиде пещеры оно" (85); бжствьныи варламъ постави надъ пещерою малq црквицю (86) и др. В восточнославянском орфографическом облике различные формы слова печера употребляются 3 раза. Данная лексема используется в прямой речи людей, не просто не связанных с религией, а противопоставленных ей. Среди них мать главного героя, являющаяся горячей противницей его монашеского образа жизни, князь Изяслав, грозящий братии заточением и уничтожением их жилища, а также боярин, подданный этого князя1.

Говоря о данном слове, можно проследить тенденцию выбора восточнославянского варианта только в случае его непосредственной связи с речью обычных людей, при явном подчркивании их негативного или антагонистического отношения к церкви и религиозному взгляду на мир. Довольно последовательно в тексте отдатся предпочтение и южнославянскому по происхождению эквиваленту: он возникает всякий раз, когда лексема пещера употребляется для характеристики жизни, действий или речи людей, отличающихся религиозностью и высокой нравственностью. Однако эту закономерность нельзя считать абсолютной: в анализируемом тексте обнаруживается немало нейтральных конструкций, которые не принадлежат ни к одной из двух семантических групп, слово пещера представлено в них церковнославянским написанием.

Восточнославянское написание слов въдаваюче, хочеть и печера нарушает характерную, по замечанию Е.Н. Бекасовой, для древнерусской письменности тенденцию «к употреблению в однокоренных образованиях гомогенных рефлексов Житие преподобного отца нашего Феодосия игумена Печерского, по сп.: ГИМ, Синодальное собрание, 1063/4 (Успенский сборник) л.л. 26а – 67в. // Успенский сборник XII – XIII вв. / Под ред. С.И. Коткова. – М.: Наука, 1971. – С. 82 – 85.

(или ж, или жд; или ч, или щ) и единообразному морфонологическому оформлению лексем в пределах памятника (обычно щ *tj и ж *dj)1.

Гетерогенность рефлекса в слове печера обусловлена, по замечанию *tj Е.Н. Бекасовой, тем, что данная лексема входит в выделенную А.А. Шахматовым группу "отдельных слов", для которых характерны «отсутствие широкого сочетания с разнообразными морфемами (в первую очередь суффиксами) и достаточно чткая изолированность от родственных слов»2. «Идентичность позиции» перед личными окончаниями глагола рефлекса *tj в слове хотhти «позволила без сдерживающих и запретительных позиционных факторов реализовать гетерогенные рефлексы»3. Таким образом, морфонологическая позиция рефлексов праславянских сочетаний для некоторых лексем может приводить к тому, что их южнославянские соответствия … «достаточно безболезненно» проходят фонетический фильтр, в результате чего практически сразу начинают складываться «определнные взаимоотношения гетерогенных элементов»4.

Итак, в Житии представлены и восточнославянский, и южнославянский варианты смягчения согласного *t перед j и сочетаний *kt, *gt перед гласным переднего ряда. В случаев реализуется строгая норма 98, 3 % (97,9 %) древнерусского литературного языка. Только 1,6 % (2 %) составляют русизмы.

Поскольку число дублетных форм с этой орфографической особенностью в языке данного текста очень мало, говорить о каких-либо закономерностях употребления тех или иных вариантов в целом сложно; сделать это возможно только на уровне некоторых отдельных лексем. Практически абсолютное следование строгой церковнославянской норме обусловлено жанровой принадлежностью памятника, в то же время, появляющиеся и у первого, и у второго писца написания ч говорят об их «несомненном восточнославянском происхождении»5.

Бекасова Е.Н. Стилистические функции рефлексов *tj, *dj в памятниках письменности русского языка XI – XVII вв. // Историческая стилистика русского языка. – Петрозаводск: Изд-во Петрозаводского ун-та, 1990. – С. 99.

Бекасова Е.Н. Механизмы гетерогенной организации русского языка: на материале рефлексов праславянских сочетаний: Дисс. д-ра филол. наук. – Екатеринбург, 2008. – С. 347. – С. 14.

Там же.

Там же.

Дмитренко С.Н. Соотношение древнерусских и старославянских черт в двух памятниках XI – XIII вв. // Древнерусский литературный язык в его отношении к старославянскому. – М.: Наука, 1987. – С. 126.

2.6. Перед начальными гласными слов общеславянского языка под воздействием закона восходящей звучности развивался протетический j. Данный процесс протекал неодинаково в западнославянской, южнославянской и восточнославянской диалектных зонах. Рефлексы южнославянского происхождения, отражнные в старославянском языке, воспринимались древнерусскими писцами как книжные, уместные тогда, когда повествование касалось важных вопросов и носило торжественный характер. Таким образом, специфические особенности оформления начала слова являются одним из критериев фонетико-графической нормы литературного языка донационального периода.

Начальные написания a – ".

Вставочный j, развившийся перед общеславянским начальным *a в западной и восточной диалектных зонах, в южнославянских языках проявился непоследовательно. Так, в старославянских памятниках наблюдается двоякое написание: с протетическим j и без него. Написание a, фиксирующее результат отпадения начального j перед *a «становится признаком церковнославянского языка»1.

При этом необходимо отметить наличие в старославянских текстах слов с начальной " (нпр. в словах "ръ, "рость, "ма, "же), которая восходит к имеющему во всех славянских языках одинаковую судьбу «давнему сочетанию с j»2 и не дат возможности судить о характере орфографической нормы.

Кроме того, нельзя считать показательным в отношении нормы литературного языка донационального периода написание a в заимствованных словах, которое «вообще не является различительным признаком», потому что никогда не коррелируется с " «во всех рукописях X – XIV вв.»3.

В Житии обнаружено 4 слова с рефлексом праславянского начального сочетания *jа (включая формы одного и того же слова – 11). В употреблении Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 196.

Селищев А.М. Старославянский язык. Изд. 3-е, стереотипное. – М.: Едиториал УРСС, 2005. – С. 222.

Колесов В.В. Русская историческая фонология. – СПб.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2008. – С. 347.

данных слов проявляется как древнерусская, так и церковнославянская норма литературного языка.

В тексте представлено 2 слова с написанием " (включая формы одного и того же слова – 6). Таким образом, от общего количества слов с рассматриваемой орфографической особенностью русизмы составляют 50 %: "ко съподобилъ м" … быти стыимъ твоимъ въгодьникомъ (71); такъ сии мqжь "ви с" • и qгодьникъ бии (72): южнославянский рефлекс можно увидеть в словах авити, авhЂ1.

В Житии обнаружено 2 слова (50%) с церковнославянским написанием а:

qстрьмиши с# на н" акы звhЂри~ (104); aзъ грЂhшьныи нестеръ приимъ (71):

древнерусское слово "зъ зафиксировано И.И.Срезневским2.

Местоимение азъ не имеет в тексте жития восточнославянского эквивалента.

И в конструкциях с прямой речью, и в тех случаях, когда автор говорит от первого лица, последовательно используется церковнославянизм. Союз "ко (акы) представлено и южнославянским, и древнерусским орфографическим вариантом.

Начальные написания " – h – ~.

Общеславянский [], оказавшись после протетического [j], должен был измениться в [а]: [] [ j] [jа]. Однако у восточных славян этого не произошло и в древнерусском языке в этой позиции наблюдается [е]. В исторической грамматике нет окончательной ясности в ответе на вопрос о причине отсутствия перехода [j] [jа] на восточнославянской почве. Существует гипотеза А.А. Шахматова, согласно которой данное фонетическое изменение могло происходить только после [j], т.е. только в ударном слоге. После [i] неслогового (в безударном слоге) [е] в [а] не переходил. Далее начальное сочетание *j было обобщено и для ударной позиции3.

А.М. Селищев отмечает наличие в старославянских памятниках как начального ", так и начального h на месте *j, признавая, что обе эти графемы в русских Черных П.Я. Историческая грамматика русского языка. Краткий очерк. – Изд-е 2-е. – М.: Учпедгиз, 1954. – С. 464.

Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. I – III. Репринтное издание 1989 г. – СПб., 1893 – 1912. – Т. 3. – С. 1631.

Шахматов А.А. Очерк древнейшего периода истории русского языка // Энциклопедия славянской филологии. – Вып. II. I. – Пг., 1915. – С. 56.

рукописях «идут из старославянских оригиналов». Таким образом, мы не будем считать написания с начальным отступлением от строгой нормы h церковнославянского языка, к числу которых отнесм только начальное ~, которое, по мнению исследователя, «несомненно» является «отражением речи русского писца»1.

В Житии представлено 3 слова (включая формы одного и того же слова – 12) с рассматриваемой орфографической особенностью. Каждый из обнаруженных корней имеет в тексте варианты написания как с начальной ", так и с начальной

h:

1) къ симъ же и "дь ихъ бh ръжанъ хлhбъ тъкмо ти вода (87) – прhдъложю си" хлhбы на hдь имъ (111): слово с h употребляется только один раз и только в прямой речи, слово с " встречается в тексте 4 раза;

2) таче пришедъши мти ~го по двою днию отрhши и • и подасть же ~мq "сти (76) - таче повелh ~мq дати hсти и пити ~лико хощеть (99);

3) ~динъ wт бол"ръ холюбьц# из#слава • "зд#щю томq нhколи въ нощи на поли (105) – азъ же трqдьнъ сыи се не могq на кони hхати (98): в отношении данного корня писец отдат предпочтение написанию с начальной h, буква " встречается здесь единожды, в причастии, входящем в состав "дательного самостоятельного" оборота.

Начальные написания q – ю.

В отличие от западнославянских и южнославянских диалектов, в восточнославянских говорах перед начальным общеславянским *u j не развился.

В.В. Иванов видит причины этого в наличии перед восточнославянским *u ( о.-с.

о‚) придыхательного элемента, следы которого можно обнаружить и в современном русском языке (например,в словах гуж, гусеница)2. Л.П.

Якубинский, П.Я. Черных предполагают, что протетический j перед начальным *u Селищев А.М. Старославянский язык. Изд. 3-е, стереотипное. – М.: Едиториал УРСС, 2005. – С. 220.

Иванов В.В. Краткий очерк исторической фонетики русского языка. – М.: Учпедгиз, 1961. – С. 50.

в восточнославянских языках был утрачен в связи с процессом изменения * je в *o в начале слова1.

Широкая представленность восточнославянского рефлекса q не только в восточнославянских памятниках деловой письменности, но и в текстах, написанных на церковнославянском языке русского извода, дат возможность исследователям признать восточнославянское написание q нейтральной чертой, не нарушающей системы строгой нормы книжно-славянского типа литературного языка.

Таким образом, оппозиция q и ю носит приватный характер:

маркированными как специфически книжные являются в ней только йотированные формы2.

В Житии обнаружено 6 слов с рефлексом праславянского начального сочетания *ju (включая формы одного и того же слова – 14). В 6 случаях (включая формы одного и того же слова – в 14), то есть в 100 % случаев представлен восточнославянский по происхождению вариант: "ко же обычаи ~сть qнымъ (74); qноша мысл"аше (75); "ко дивити с#… ~го въ qности блгонравьствq (80); начатъкъ пЂhнию заqтрьнюqмq твор"ахq (87); дондеже годъ бqд"ше qтрьнии (87); wтъсюдq qже начьнq съповhЂдати (72).

Начальные написания ~(e) – о.

В некоторых словах древнего происхождения на месте начального корневого [е], [je] или [he] в восточнославянских языках наблюдается [о]. В исторической грамматике нет единого взгляда на причину этих фонетических различий. Так, А.И. Соболевский, опираясь на данные индоевропейских языков, считал, что здесь отражаются древние дославянские чередования корневых звуков [е]// [о]3.

Н.Н. Дурново, признавая существование такого чередования в некоторых общеславянских служебных словах (ст.-сл. есе и др.-р. осе, ст.-сл. ~дъва и с.-х.

одваj), в целом не считает точку зрения А.И. Соболевского убедительной.

Соглашаясь с Ф.Ф. Фортунатовым и А.А. Шахматовым, Н.Н. Дурново Якубинский Л.П. История древнерусского языка. – М.: Учпедгиз, 1953. – С. 134 - 136; Черных П.Я. Историческая грамматика русского языка. Краткий очерк. – Изд-е 2-е. – М.: Учпедгиз, 1954. – С. 80.

Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 196.

Соболевский А.И. Очерки из истории русского языка // Труды по истории русского языка. Т.1.: Очерки из истории русского языка. Лекции по истории русского языка. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – С. 31 – 32.

рассматривает начальные корневые славянские [е], [je], [he], [о] как «видоизменения одного и того же первоначального произношения»1. По мнению исследователя, различные фонетические варианты в данном случае являются рефлексами изменения общеславянского звука [e], который либо не развил йотацию при каких-то условиях, либо утратил е перед следующим слогом с [е], [] или [i]2. Ф.П.Филин считает, что чередование корневых начальных гласных [e]// [о] существовало уже в общеславянскую эпоху, в тот же период перед звуком [e] начал непоследовательно развиваться протетический j. В восточнославянских вставочный j перед которым не образовался, перешл в [о]3.

говорах [e], В.М. Марков иначе смотрит на восточнославянский начальный корневой [о], считая его исконным, имевшим место в общеславянском языке и изменившимся в западной и южной диалектных зонах вследствие межслоговой регрессивной ассимиляции с гласным последующего слога4. Большинство историков языка сходятся на том, что окончательно выяснить происхождение восточнославянского начального [о] не представляется возможным. Так, В.В. Иванов, В.И. Борковский, П.С. Кузнецов в целом не отрицают возможности образования восточнославянского начального [о] посредством отпадения протетического j и последующей диссимиляции [e] с гласным переднего ряда в следующем слоге.

Однако данная гипотеза не оценивается исследователями как бесспорная, в силу наличия исключений из описанного правила, редкости такого явления, как диссимиляция, а также отсутствия полной ясности в отношениях начальных [je], [о] в одних и тех же корнях на почве различных славянских языков5.

Отражающее южнославянский рефлекс написание ~ (e) в начале слова на месте восточнославянского [о] является признаком строгой нормы церковнославянского языка.

Дурново Н.Н. Спорные вопросы общеславянской фонетики // Дурново Н.Н. Избранные работы по истории русского языка. – М.: Языки русской культуры, 2000. – С. 520.

Там же. – С. 522.

Филин Ф.П. Образование языка восточных славян. – М. – Л.: Наука, 1962. – С. 198.

Марков В.М. К вопросу о начальном о- в восточнославянских языках // Уч. зап. Казанск. госуд. ун-та. – Т. 135. – Казань: Изд-во Казанск. госуд. ун-та, 1998. – С. 87 – 88.

Иванов В.В. Краткий очерк исторической фонетики русского языка. – М.: Учпедгиз, 1961. – С. 51; Борковский В.И., Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. – М.: Изд-во ЛКИ, 2010. – С. 77.

В Житии обнаружено 3 слова (включая формы одного и того же слова – 14), имеющих рассматриваемую орфографическую особенность. В использовании слова ~динъ реализуется строгая норма церковнославянского языка: то" ~дино" свhЂта насытити с" (74). Слово едъва/ одъва/ /представлено в тексте в обоих вариантах: иже едва по три дни увЂhщани быша (84); и одъва мало qтhшивъши с# сhде (82): слово является сложным, его первая часть образована от праславянского корня *jed-, того же, что и в русском слове один 1. Таким образом, процент восточнославянских по происхождению написаний состаляет 33, 3 % (7, 1 %) от общего количества слов с указанной орфографической особенностью.

Обратим внимание на графическое различие начальных букв в приведнных примерах. О последовательном разграничении ~ и e в большинстве кириллических старославянских памятников, в том числе русской редакции, свидетельствующем, однако, не о живом использовании этих звуков в речи, а о «литературном произношении» книжника, писал Н.Н. Дурново2. Исследователь указывает на наличие определнных закономерностей в выборе написания ~ и e в первой части Жития: в частности, слово с корнем ~дин- всегда имеет начальную ~, слово едва, напротив, с графическим обозначением йотации перед e не употребляется3.

В.В. Колесов отмечает, что в русских рукописях могут действовать и иные принципы разграничения написаний ~ и e: например, в некоторых памятниках e пишется только в заимствованных словах, кроме того, «до XII в. сохраняется обозначение начального ~ для слов, имеющих парадигму»4. Употребление графем ~ и e в рассматриваемых примерах из Жития подчиняется всем приведнным правилам.

Начальный о в слове оже, встретившемся в тексте Жития, (то чьто оче оже не вижю ~го (81)) и начальный e в древнерусском еже, по мнению Н.Н.

Дурново, не являются рефлексами изменения одного и того же звука, а восходят к Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: Т. 1 – 2. – М.: Русский язык, 1999. – Т. 2. – С. 281.

Дурново Н.Н. Спорные вопросы общеславянской фонетики // Дурново Н.Н. Избранные работы по истории русского языка. – М.: Языки русской культуры, 2000. – С. 496.

Там же. – С. 503.

Колесов В.В. Русская историческая фонология. – СПб.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2008. – С. 348.

общеславянскому чередованию [jе] // [о]1. Следовательно, употребление слова оже не может быть показательно с точки зрения нормы литературного языка.

Анализ написаний, представленных в Житии на месте праславянских начальных сочетаний *jа, *ju, позволяет сделать вывод о том, что в *jе,

–  –  –

Житие отражает тот важный этап истории русского литературного языка, когда кумулятивные "русизмы" приобретают характер нормативных элементов в текстах богослужебного характера и становятся узаконенною чертою строгой церковнославянской нормы на фонетико-орфографическом уровне.

3. Особенности грамматического строя Жития Феодосия Печерского.

3.1. Формы двойственного числа, употреблявшиеся в тех случаях, когда речь шла о двух предметах (или лицах), присутствовали в грамматическом строе общеиндоевропейского языка-основы и были унаследованы системой праславянского языка. Все славянские языки на раннем этапе развития знали употребление форм дв. ч., отражнное текстами древнейших дошедших до нас памятников письменности.

Не все исследователи единогласны в решении вопроса о том, когда двойственное число утрачивается древнерусским языком, и о том, можно ли считать достаточно последовательное использование форм дв. ч. в текстах XI – XIII вв. свидетельством живого употребления этих форм в речи. Так, по замечанию А.А. Шахматова, «ещ в XIV и даже в XV веке двойственное число было живуче»1. Опираясь на тот факт, что «все древнейшие тексты отличаются в общем строжайшим соблюдением "правила" в использовании двойственного числа»2, что ошибки в его употреблении незначительны в количественном отношении и по большей части «мнимы»3, В.И. Борковский, П.С. Кузнецов, В.М. Марков, О.Ф. Жолобов и др. вслед за А.И. Соболевским, А.А.

Шахматовым, С.П.Обнорским говорят о позднем (XIII – XIV вв.) замещении дв. ч.

множественным. При этом в ограниченно представленном в тексте ошибочном употреблении форм дв. ч. А.И. Соболевский, Л.А. Булаховский, В.И. Борковский, П.С. Кузнецов прослеживают определнные тенденции: раннюю замену дуальных форм личных местоимений плюральными; использование сказуемого в форме ед.

ч. или дв. ч. соответственно в препозиции или постпозиции по отношению к двум подлежащим в единственном числе, соединнным союзами и или да; редко встречающееся в древнерусских текстах употребление в форме дв. ч. обоих имн существительных, входящих в пару.

Напротив, А. Белич, А.М. Иорданский, Г.А. Хабургаев настаивают на необходимости «отграничивать историю форм, длительное время сохраняемых речевой практикой, от истории категориально-грамматических Шахматов А.А. Историческая морфология русского языка. – М.: Учпедгиз, 1957.

Марков В.М. Историческая грамматика русского языка. Именное склонение. – М.: Высшая школа, 1974. – С 18.

Жолобов О.Ф. История двойственного числа в русском языке. – Казань: Изд-во Казанского госуд. ун-та, 2000. – С. 30.

содержания»1.

противопоставлений на уровне плана Таким образом, обнаруживаемые в текстах XI – XIII вв. формы дуалиса данные исследователи считают искусственно сохраннными, не имеющими реального грамматического значения. По мнению Г.А. Хабургаева, протекание «утраты двойственного числа в восточнославянских диалектах в условиях (или на фоне) устойчивого сохранения форм двойственного числа в книжно-литературном языке»2 обусловливает использование дуальных форм в текстах XI – XIII вв., которое, однако, не говорит о наличии категории дв. ч. в живой речи этого периода. В свою очередь, случаи использования форм мн. ч. при указании на два предмета (или лица) уже в текстах XI века считаются здесь подтверждением того, что «утрата двойственного числа … в русском языке началась ещ до периода создания древнейших дошедших до нас памятников письменности»3.

М.Л. Ремнва, анализируя употребление форм дуалиса в памятниках книжнославянской письменности разных жанров XI – XIII вв. и обнаруживая наряду с правильным их использованием некоторое количество ошибок, также приходит к выводу о том, что «ко времени возникновения письменной традиции у восточных славян категория двойственного числа для них не была живой»4.

Б.А. Успенский указывает на исчезновение форм дв. ч. в русских памятниках начиная с XIII в. при сохранении рассматриваемой грамматической черты в памятниках, написанных на церковнославянском языке5.

Таким образом, сохранение форм дуалиса и степень правильности их употребления характеризуют текст с точки зрения отнесенности к строгой норме церковнославянского языка.

А. Беличу6. На Одна из первых классификаций форм дв. ч. принадлежит основе формально-семантических признаков исследователь объединил формы дуалиса в различные группы. Утрата дв. ч. в выделенных группах протекала не Хабургаев Г.А. Очерки исторической морфологии русского языка. Имена. – М.: Изд-во МГУ, 1990. – С. 117.

Там же. – С. 115.

Иорданский А.М. История двойственного числа в русском языке. – Владимир: Тип. № 1 Госуд. изд-ва лит. по строительству, архитектуре, строительным материалам, 1960.

Ремнва М.Л. Литературный язык Древней Руси. Некоторые особенности грамматической нормы. – М, 1988. – с. 64.

Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) - М., 2002. – с. 214.

Цит. по: Жолобов О.Ф. История двойственного числа в русском языке. – Казань: Изд-во Казанского госуд. ун-та, 2000.

– С. 3.

одинаково. В работе "О двоjини у словенским jезицима" (Белгород, 1932) А.

Беличем выделены следующие разновидности дв. ч.:

1) свободное дв.ч. – обозначает природные парносимметричные предметы (например, *oi, *roga);

a) дистрибутивное дв.ч. – дв.ч. парных обозначений соотносится с контекстуальным субъектом или объектом во мн.ч. (например, *nodz, uenikomъ);

2) связанное дв.ч. – образовано сочетанием числительных дъва/// оба с дуальными формами существительных (например, *dъva brata, *ob sestr);

анафорическое дв.ч. – формы дв.ч. являются контекстуально b) зависимыми от предшествующего употребления связанного, свободного или конгруэнтного дв.ч. (например, *ta…idoste);

3) «синдетическое» дв.ч. – конструкции, состоящие из сочетаний двух имн и дуальных форм, относящихся к ним (например, *otьcь i mati vste);

c) дв.ч. личных местоимений.

О.Ф. Жолобов внс некоторые уточнения и расширил исходную классификацию. Сохранив разновидности свободного, дистрибутивного и связанного дв. ч., в рамках последнего исследователь выделил «несвязанное употребление дуальных форм»1. При таком употреблении наблюдается пропуск числительного, что может быть вызвано или «общеизвестностью самих называемых персонажей», или «ситуативно-речевым значением определнности», обусловленным контекстом2.

Остальная часть классификации А. Белича значительно переработана. Прежде всего, О.Ф. Жолобов выделяет особую группу прономинально-вербального дв. ч., которую составляют местоимения 1 и 2 л. в сочетании с глагольными формами3.

Основанием для выделения данной разновидности дуалиса служит тот факт, что в некоторых языках формы дв. ч. выступают только в местоимениях 1 и 2 л. и связанных с ними глаголах. Местоимение 3 л., по происхождению являясь указательным, зависит от «субстантивного употребления». Употребление Жолобов О.Ф., Крысько В.Б. Историческая грамматика древнерусского языка. Двойственное число. – М.: Азбуковник, 2001. – С. 27.

Там же. – С. 27 – 28.

Жолобов О.Ф., Крысько В.Б. Историческая грамматика древнерусского языка. Двойственное число. – М.: Азбуковник, 2001. – С. 30 – 33.

указательных местоимений и других частей речи, синтаксически зависимых от дв.

ч. субъектно-объектной базы, О.Ф. Жолобов относит к конгруэнтной дв.ч.1 разновидности Следовательно, содержание анафорического дв. ч., выделенного А. Беличем, представлено двумя основными разновидностями:

прономинально-вербальным комплексом и конгруэнтным употреблением дв. ч.

Сочетания, состоящие из двух имн и согласованных с ними атрибутивных и/или предикативных форм, сохраняются в классификации О.Ф. Жолобова. Но в рамках данной разновидности выделяются две подгруппы: 1) двойной дуалис – сочетания двух имн в дв.ч.2; 2) эллиптическое дв.ч., которое представлено только двумя образованиями: прадhда и отhника3.

Таким образом, расширенная классификация, предложенная О.Ф.

Жолобовым, выглядит следующим образом:

1) свободное дв.ч.;

a) дистрибутивное употребление дв.ч.;

2) связанное дв.ч.;

b) несвязанное употребление дв.ч.;

3) прономинально-вербальное дв.ч.;

4) дв.ч. в конструкциях с двумя именами;

c) двойной дуалис;

d) эллиптическое дв.ч.;

5) конгруэнтное дв.ч.

В Житии контекст, предполагающий использование форм дв.ч., обнаруживается 60 раз. В 52 случаях (86, 6 %) наблюдается правильное употребление слов в форме дв.ч. и в 8 случаях (13, 3 %) – ошибочное (замена формами мн. или ед. ч.).

1) Свободное дв. ч. Группу свободного дв.ч. составляют лексемы, обозначающие парные предметы, поэтому примеры с одинаковыми лексемами целесообразно рассматривать вместе.

Жолобов О.Ф., Крысько В.Б. Историческая грамматика древнерусского языка. Двойственное число. – М.: Азбуковник, 2001. – С. 45 – 46.

Там же. – С. 33 – 39.

Там же. – С. 39 – 45.

Существительное употребляется правильно во всех случаях, нога I.

обнаруженных в тексте: cън" желhза съ ногq его (76); възложи на нозh ~го желhза (76); и своима ногама пъхашети и (76).

II. Не зафиксировано ошибок и в употреблении слова рука: повелhЂ отьць… съв"зати ~мq рqцЂh (84); рqкама дЂhло сво~ дЂhла" (80).

III. Слово плече также используется только в форме дв.ч.: водq нос" и дръва из лЂhса на сво~ю плещю (87).

IV. Лексемы око и ухо во всех случаях представлены дуальными формами:

рекыи • «очи гни на правьдьны" и qши ~го въ млтвq ихъ» (120); не може ни глати къ комq • ни же очию провести (128). Формы И. – В. пад. дв. ч. очи и qши постоянно употребляются уже в древнейших памятниках. Неисконное для *- типа склонения окончание -и, вероятно, является следствием того, что данные существительные некогда изменялись по *- типу1.

V. Формы слова колено встречаются в тексте трижды. Один раз дуалис употреблн верно: и часто къ земли колhнh преклан"" (101).

Один раз употреблена форма множественного числа вместо двойственного: и поклонени~ колhномъ твор" (90).

Один раз окончание В. пад. дв. ч. *-склонения заменено на окончание В. пад.

ед. ч. *-склонения: и се блаженыи въставъ и ниць легъ на колhнq (130).

VI. Лексема пьрси представлена только формой мн. ч.: мти… же ~го…… … биющи въ пьрси сво" (80). При этом данное слово, вообще, «часто употреблялось в плюральной форме», потому что, являясь многозначной, не всегда «была связана с категориальным значением парности»2.

VII. По данным Старославянского словаря, в древних текстах употреблялись слова qста во мн. ч. и qстьна в дв. и мн.ч.3 Таким образом, представленные в ЖФП плюральные формы слова qста: и иже исхожаахq wт qстъ прпдбьнааго оца нашего (95); а qстомъ члвчьскомъ не мощьно исповhдати Кузнецов П.С. Очерки исторической морфологии русского языка. – М.: АН СССР, 1959. – С. 81 – 82.

Жолобов О.Ф. История двойственного числа в русском языке. – Казань: Изд-во Казанского госуд. ун-та, 2000. – С. 17.

Благова Э., Цейтлин Р.М., Геродес С., Пацнерова Л., Бауэрова М. Старославянский словарь (по рукописям X – XI веков) / Под ред. Р.М. Цейтлин, Р. Вечерки и Э. Благовой. Т. 1 – 3. – М.: Русский язык, 1999. – С. 746, 749.

(86) – следует считать не ошибочными, а нормативными для текстов книжнославянской письменности. Слово qстьна употреблено только в форме дв. ч.: и wтвьрзи qстьнhЂ мои на исповЂhдани~ чюдесъ твоихъ (73).

Формы свободного дв.ч. в анализируемом тексте в основном сохраняют правильное употребление. Наличие отдельных лексем в форме мн. ч. не свидетельствует о разрушении исходной старославянской системы склонения, а иллюстрирует следование книжно-славянской норме.

2) Дистрибутивное употребление дв. ч. Конкуренция форм множественного числа и дистрибутивного двойственного, характерная для старославянских текстов, восходит к праславянскому языку1. Варьирование плюральных и дуальных форм сохраняется и в церковнославянских памятниках и ведт к тому, что «в контекстах с плюральной субъектно-объектной базой наблюдается нейтрализация оппозиции свободного дв.ч. и мн.ч.»2. Таким образом, употребление и двойственного, и множественного числа в рамках данной группы является закономерным.

В Житии обнаружено 6 имен существительных, называющих парные предметы, с дистрибутивным значением. Из них 3 слова употреблены в форме дв.

ч.: руцh съгъбенh на прьсьхъ своихъ (99); и еже въ уши слышасте (73); на томь пригвоздимъ плеснh и стопы (92).

3 раза имена существительные с дистрибутивным значением используются в форме мн. ч.: руцh съгъбенh на прьсьхъ своихъ (99); иже исхожааху изъ устъ оць тhхъ (83); на томь пригвоздимъ плеснh и стопы (92). В последнем примере дуальная и плюральная формы с дистрибутивным значением употреблены в одном предложении.

Одна форма исключена из подсчта, т.к. имя существительное здесь обозначает «непарноорганизованное множество»3 и не может употребляться в дв. ч.: и вьси въ рукахъ свhщh горущh имяхуть (119).

Жолобов О.Ф., Крысько В.Б. Историческая грамматика древнерусского языка. Двойственное число. – М.: Азбуковник, 2001. – С. 18 – 19.

Жолобов О.Ф. История двойственного числа в русском языке. – Казань: Изд-во Казанского госуд. ун-та, 2000. – С. 4.

Жолобов О.Ф. История двойственного числа в русском языке. – Казань: Изд-во Казанского госуд. ун-та, 2000. – С. 32.

О нормативности использования лексем пьрси, уста в плюральных формах сказано выше. Таким образом, в группе слов с дистрибутивным значением, зафиксированных в Житии, не наблюдается отступлений от исходной системы употребления форм дв. ч.

3) Связанное дв.ч. Связанное дв. ч. представляет собой сочетание имени существительного с числительным дъва/ оба (дъвh/ обh).

Форма связанного дв.ч. зафиксирована в ЖФП 5 раз. Во всех случаях она употребляется правильно: •в• гривьнh золота (105); тиде съ инhма дъвhма чьрьноризьцема (124); пришедъши мти ~го по двою днию (76); пребысть двh на дес#те лhтh (77); пhтъ по обычаю ба на дес#те псалма (101).

4) Несвязанное дв.ч. При отсутствии числовых форм дъва/ оба (дъвh/ обh) в пяти случаях из шести употребляются формы дв. ч.: въ томь бhста родител" стго (73); быс же родителема блженаго преселити с# въ инъ градъ (74);

кърмимъ родителема своима (73); о ччюдесьхъ … страстрьпьцю • бориса • и глhба (71); ако же се апсла павьлъ и варнава (86).

Только в одном случае несвязанное дв. ч. заменяется множественным: къде бо се все минq и по тходh оць тhхъ (о Никоне и другом монахе из монастыря св.

Мины) (86).

На основании рассмотренного материала можно сделать вывод о том, что в Житии формы связанного и несвязанного дв. ч. в основном сохраняют правильное употребление.

Прономинально-вербальное дв.ч. Прономинально-вербальное 4) употребление дв.ч. встречается в Житии только один раз. Оно обнаруживается в монологе Феодосия, обращнном к умирающему монаху Дамиану: не имавh разлучити с" wт себе… нъ въкqпh бqдевh въ свhтh ономь…» (102). Глаголы 1 л. здесь используются в дуальной форме.

Формы дв. ч. местоимений 1, 2 л. в анализируемом тексте не представлены.

5) Дв. ч. в конструкциях с двумя именами. В тексте четырежды встречаются конструкции с двумя подлежащими, соединнными сочинительным союзом и. Три раза наблюдается употребление сказуемого в форме дв. ч.: оць и мти сна сво~го… плакаста с# (85); тъгда же великии никонъ и дрqгыи чьрньць…… …… съвhщавъша с# тако отъидоста • хот"ща особh сhсти (85); тъгда же великии никонъ и дрqгыи чьрньць … пришьдъша надъ море… тq же и разлqчиста с" отъ себе (85).

Один раз – в форме ед. ч.: и тьрни~ и вълчьць въздрастеть на неи (76).

При одинаковой во всех трх случаях постпозиции сказуемого по отношению к подлежащему, только в последнем подлежащие выражены неодушевлнными именами существительными.

Один раз в Житии в роли подлежащего выступает конструкция "Им. пад. + съ + Тв. пад. со значением совместности": прииде по обычаю холюбьць из"славъ • съ малъмь отрокъ (93). Выражение подлежащего посредством именного словосочетания с предлогом с и творительным падежом совместности и согласование подлежащего с глаголом-сказуемым в форме мн.ч., обычное для современного русского языка, регулярно наблюдается в текстах начиная с XV в.1 Последовательное употребление в ранних памятниках древнерусской письменности глагола-сказуемого в форме ед.ч. говорит о неокончательной сформированности данного синтаксического явления и иллюстрирует промежуточный этап формирования лексически двучленного подлежащего2.

Данный процесс осуществляется в рамках общей тенденции развития согласования подлежащего и сказуемого, заключающейся в «развитии от согласования с основным членом словосочетания к согласованию со всем словосочетанием как целостной синтаксической единицей»3.

6) Конгруэнтное дв.ч. Данная разновидность дуалиса представлена разнообразными контекстами, в которых в анафорическом употреблении используются глаголы 3 л., неличные местоимения, причастия и прилагательные.

I. Синтаксически зависимые формы прилагательных и причастий во всех случаях употребляются верно: нъ и прозорочьныма очима прозр" (80);

прозвутеръ же…… срдьчьныма очима прозьр" (73); о ччюдесьхъ стою и Георгиева В.Л. История синтаксических явлений русского языка. – М., Просвещение, 1968. – С. 22 – 23.

Там же. – С. 23 – 24.

Там же. – С. 52.

блженою страстрьпьцю • бориса • и глhба (71); родител" стго • въ вhрh крсти"ньст"и живqща и … …благочьстиюмь qкршена (73) и т.д.

II. Глаголы 3 л. употребляются правильно во всех "контекстах двойственности": и вельми о вьсемь прослависта ба (80); донъдеже ~ста въ плъти (124); се же не ~динъ ни дъва видhста (119); нъ обаче она аще и слышаста си • нъ не възмогоста прогнhвати с# на нь • вид#ста бо правьдьна сqща человhка бжи" • ни пакы же послqшаста того • нъ qстрьмиста с# на прогънани~ брата сво~го • иже wт вьсе" то" wбласти отъгънаста того • и тако възвратиста с# въсп#ть (121); посыла~та же по блженааго оца нашего fеодоси" (120); и сътворивъ млтвq сhдоста (95); и #ко видЂhста дрqгъ дрqга • падъша оба въкqпhЂ поклониста с" • и тако пакы охописта с# • и и надълзh Ђ плакаста с" (96); и тако вънидоста оба в храмъ (124); ~гда же ли пакы кого слышааше бесhдqюща дъва ли или три~ съшедъше с" въкqпе (91); таче же "ко гънаста пqть мъногъ … "ста и (76); родиста же блженаго дhтища сего таче въ осмыи днь принесоста и къ стлю бжию (73).

III. Не допускается ошибок и при употреблении неличных местоимений:

указательные местоимения: и онhма пришьдъшема въ градъ тъ (120); нъ обаче она …… …не възмогоста прогнhвати с на нь (121); и по млтвh хотщема има сhсти (106); онъ же о семь не послqшааше ею (75);

притяжательное местоимение: и рqкама своима дhлахqть дhло (87);

определительное местоимение: тиде съ инhма дъвhма чьрьноризьцема (124).

Таким образом, в Житии в целом последовательно сохраняются различные виды дуалиса, что свидетельствует о реализации здесь строгой нормы литературного языка донационального периода. Замещение в отдельных случаях форм свободного, дистрибутивного, несвязанного дв.ч., а также формы дв.ч. в конструкции с двумя именами плюральными или сингулярными формами является закономерным и не свидетельствует о нарушении нормы.

3.2. Язык книжно-славянских памятников древнерусской письменности XI – XIII вв. отражает сложную систему глагольных форм прошедшего времени, в целом совпадающую с системой форм прошедшего времени старославянского языка и унаследованную из одного из праславянских диалектов. Данная система включает две синтетические формы прошедшего времени: аорист и имперфект и два аналитических образования: перфект и плюсквамперфект.

Вопрос о значении прошедших времн в исторической грамматике является дискуссионным. Определение семантики наиболее употребительных в текстах книжно-славянской письменности временных форм, аориста и имперфекта, вызывает особенно много разногласий. Исследователями данной проблемы предпринимаются попытки выявления инвариантного значения аориста и имперфекта, определения характера их оппозиции, а также анализа функционирования простых претеритов в живом древнерусском языке и в языке памятников книжно-славянской письменности. Особую значимость проблема использования форм прошедшего времени приобретает в связи с точкой зрения о том, что «в средневековой восточнославянской письменности выбор временных форм в большой степени зависел от языковых и культурных установок пишущего», отражая тем самым «механизмы языкового сознания восточнославянских книжников, а значит, древнерусской литературы и культуры в целом»1.

Решение вопроса о характере оппозиции простых претеритов, при всем многообразии точек зрения, в целом укладывается в противоборство двух теорий – "видовой" и "хронологической".

Согласно "видовой теории" в основе противопоставления аориста и имперфекта лежат видовые отношения. В рамках данной концепции точки зрения исследователей расходятся: от констатации наличия внутренней связи между значениями простых претеритов и значениями видов до признания полной тождественности форм аориста и имперфекта видовым формам. «Более старая наука хотя и называла имперфект и аорист в славянских языках временами, Петрухин П.В. Лингвистическая гетерогенность и употребление прошедших времн в древнерусской летописи: Дисс.

канд. филол. наук. – М., 2003. – С. 4.

фактически отмечала наличие в их значении составных элементов видового или близкого к виду порядка. Имперфект сближался, таким образом, с несовершенным, а аорист – с совершенным видом»1. В начале XX века в науке прозвучало мнение В. Вондрака о видовом характере оппозиции аорист//имперфект. В книге "Древнецерковнославянский язык" автор подчркивает, что аорист выражал точечное действие, а имперфект – действие, длящееся или повторяющееся в прошлом2. В 50-е годы тезис о соответствии значений славянских простых претеритов значениям видовых форм выдвинул А.

Мейе в работе "Общеславянский язык". Анализ категорий вида и времени в современном болгарском языке, сохранившем формы аориста и имперфекта, приводит Св. Иванчева к выводу о фактическом неразличении двух названных категорий, поскольку в болгарском языке на современном этапе его развития «существуют две видовые корреляции с полностью тождественными семантическими зонами, но с противоположной ориентацией: совершенный вид//несовершенный вид и аорист//имперфект»3. В.В. Бородич, исследуя глагол в старославянском языке, также приходит к заключению о том, что старославянские временные формы выражают видовые отношения: «основные прошедшие времена старославянского языка представляют видовые различия, а не временные»4. Разграничению видовой и временной систем славянских языков посвящены многие работы Ю.С. Маслова, согласно точке зрения которого «между совершенным видом и славянским аористом, или, соответственно, между несовершенным видом и славянским имперфектом не может быть поставлен знак равенства»5.

Сторонники "хронологической теории" отстаивают позицию о независимости категорий вида и времени. Тезис о практически полной независимости друг от Маслов Ю.С. Вопросы глагольного вида в современном зарубежном языкознании // Вопросы глагольного вида: Сб. / Под ред. Ю.С. Маслова. М.: Изд-во Иностр. лит., 1962. – С. 24.

Цит. по: Сергина Е.Е. Прошедшее время глагола в древнерусском тексте: грамматическое значение и литературная формула: Дис. канд. филол. наук. – М., 2006. – С. 7.

Цит. по: Сергина Е.Е. Прошедшее время глагола в древнерусском тексте: грамматическое значение и литературная формула: Дис. канд. филол. наук. – М., 2006. – С. 8.

Бородич В.В. К вопросу о значении аориста и имперфекта в старославянском языке // Славянская филология. – Вып. I. – М.: Изд-во МГУ, 1951. – С. 25.

Маслов Ю.С. Система основных понятий и терминов славянской аспектологии // Маслов Ю.С. Избранные труды.

Аспектология. Общее языкознание. – М.: Языки славянской культуры, 2004. – С. 369.

друга категорий вида и времени в старославянском, а также в современном болгарском языках в 1939 году выдвинул Б. Гавранек. По мнению исследователя, посредством форм аориста обозначается прошедшее действие, а посредством форм имперфекта – действие, сопровождающее другое действие (что и объясняет преимущественное употребление имперфекта в придаточной части предложения)1.

Разрабатывая данный вопрос на материале древнерусского языка, Е.Н. Этерлей дополняет данную Б.

Гавранеком характеристику значения имперфекта:

«взаимодействуя в рамках сложноподчиннного предложения с формами аориста, имперфект может обозначать не только "сопровождающее" действие, но способен выражать также отношения предшествования и следования в плане прошлого»2.

И.К. Бунина, анализируя старославянский и современный болгарский языковой материал, вводит понятия абсолютных и относительных времн. Абсолютной временной формой, по мнению исследователя, является аорист, к числу неабсолютных относятся все остальные претериты. Взаимодействие абсолютных и относительных временных форм в повествовательном произведении выглядит следующим образом: «действия, обозначаемые аористом в качестве главных, основных, служат системой отсчта времени для действий, обозначаемых формами указанных относительных времн»3.

Синтетической, в некоторой степени объединяющей "видовую" и "хронологическую" теории является точка зрения Е.Н. Этерлей, согласно которой «семантическим доминирующим признаком аориста является динамичность действия», тогда как «статичность действия есть то общее инвариантное значение древнерусского имперфекта, от которого зависели все остальные частные значения указанной формы (одновременность, длительность, повторяемость и проч.)4.

За рамками "видовой" и "хронологической" теорий остаются иные попытки определить характер оппозиции аориста и имперфекта в древнерусском тексте.

Так, С.П. Лопушанской был выдвинут тезис о зависимости функционирования Цит. по: Сергина Е.Е. Прошедшее время глагола в древнерусском тексте: грамматическое значение и литературная формула: Дис. канд. филол. наук. – М., 2006. – С. 9.

Этерлей Е.Н. Соотносительное употребление форм аориста и имперфекта в сложноподчиннном предложении // История русского языка. Древнерусский период. – Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1976. – Вып. 1. – С. 73.

Бунина И.К. Система времн старославянского глагола. – М.: АН СССР, 1959. – С. 116.

Этерлей Е.Н. Древнерусский имперфект (значение и употребление): Автореф. дисс. канд. филол. наук. – Л., 1970. – С. 27 – 28.

простых претеритов от степени участия субъекта действий в описываемых событиях. Посредством аористных форм обозначаются действия или состояния наиболее важного в сюжетном отношении и максимально включнного в описываемые события героя, формы имперфекта, как правило, обозначают уточняющие действия и действия второстепенных героев. Функционирование имперфекта в качестве темпорального уточнителя действия характерно для древнерусских текстов, отражающих конкретно-пространственное восприятие времени. При этом названная функция имперфекта претерпевает в исторический период в разных славянских языках определнные изменения1. Вопросам взаимосвязи категории времени и понятия литературного жанра посвящены исследования С. Матхаузеровой, В.В. Семакова. Анализируя функционирование системы претеритов в произведениях Аввакума, С.

Матхаузерова определяет значение отдельных глагольных форм, соотносит их употребление с определнными субъектами действия, а также выявляет закономерные связи между жанром произведения и семантикой временной формы.

В частности, исследователем делается вывод о наличии семантической дифференцированности аориста, имперфекта и перфекта в различных жанрах произведений Аввакума: действия, субъектом которых является Никон или "никонияна", обозначаются глаголами в форме перфекта, в то время как действия, совершаемые последователями Аввакума, описываются посредством имперфектных и аористных форм2. В.В. Семаков разрабатывает вопрос о стилистической маркированности форм аориста и имперфекта в Житии протопопа Аввакума3. Ю.С. Маслов рассматривает особенности функционирования простых претеритов в славянских текстах с грамматической точки зрения, без учта литературного своеобразия произведения. В статье "Структура повествовательного текста и типология претеритальных систем славянского глагола" исследователем формулируется принцип организации видо-временной структуры художественного повествования, согласно которому формы аориста и Лопушанская С.П. Развитие и функционирование древнерусского глагола. – Волгоград: Изд-во Волгогр. педагогич. инта, 1990. – С. 97, 101.

Матхаузерова С. Функция времени в древнерусских жанрах. ТОДРЛ. Т. XXVII. – Л.: Наука, 1972. – С. 229.

Семаков В.В. О стилистической маркированности аориста и имперфекта в языке жития протопопа Аввакума. ТОДРЛ.

Т. XXXIX. – Л.: Наука, 1985.

имперфекта образуют две контрастирующие временные оси повествования: ось последовательности и ось одновременности. При анализе функционирования претеритов в языках, сохранивших разветвлнную систему прошедших времн, Ю.С. Маслов предлагает руководствоваться принципом «Aoristo procedit, imperfecto insistit narracio» («аористом повествование продвигается вперд, имперфектом оно останавливается»)1.

В лингвистической литературе можно найти исследования, рассматривающие проблему семантики временных форм в онтологическом аспекте. Попытки определить "правильное" употребление временной формы отмечены уже в догматических спорах XVI века. Вопрос о статусе прошедших времн глагола быти, поднятый в полемике XVI – XVII вв., был специально рассмотрен Б.А. Успенским в статье "Grammatika sub specie theologiae. Претеритные формы глагола "быти" в русском языковом сознании XVI – XVIII вв."2.

Е.Е. Сергина рассматривает особенности функционирования древнерусских глагольных форм прошедшего времени в рамках литературной формулы. Анализ использования претеритов в древнерусском тексте в связи с понятием средневековой этикетности позволяет «через поиск значения временной формы в определнном контексте увидеть этикет средневекового миропорядка, когда для значимого события средневековый автор подыскивал не только определнное словесное выражение, но и конкретную временную форму»3.

Не менее спорным является вопрос о статусе аориста и имперфекта в живом языке Древней Руси. В исторической грамматике существует точка зрения, согласно которой ко времени древнейших дошедших до нас восточнославянских памятников письменности исходная система прошедших времн в живой речи была разрушена: простые претериты утратились, а универсальной формой выражения значения прошедшего времени стала причастная форма с суффиксом л. Так, Б.А. Успенский к числу доказательств исчезновения простых претеритов из Маслов Ю.С. Структура повествовательного текста и типология претеритальных систем славянского глагола // Маслов Ю.С. Избранные труды. Аспектология. Общее языкознание. – М.: Языки славянской культуры, 2004.

Успенский Б.А. Grammatika sub specie theologiae. Претеритные формы глагола «быти» в русском языковом сознании XVI – XVIII вв. Успенский Б.А. Избранные труды. Т. 1 – 3. – М.: Языки русской культуры, 1996 – 1997.

Сергина Е.Е. Прошедшее время глагола в древнерусском тексте: грамматическое значение и литературная формула:

Дис. канд. филол. наук. – М., 2006. – С. 14.

живого древнерусского языка к XI – началу XII вв. относит полное отсутствие имперфекта и редкое употребление аориста, почти повсеместную замену аористных форм перфектными, а также смешение аористного и перфектного значений в берестяных грамотах1. К.В. Горшкова и Г.А. Хабургаев, подчркивая необходимость разграничения письменного и разговорного языков, приходят к аналогичному выводу, заключающемуся в том, что «многочленная система прошедших времн со строгим разграничением между ними частных временных значений – это особенность книжно-литературного языка Древней Руси, в то время как в живой речи прежний перфект уже приобретал функцию универсальной формы, служащей для выражения различных оттенков значения прошедшего времени»2.

М.Л. Ремнва при анализе древнерусских памятников письменности в нормативном аспекте также исходит из отсутствия в живом языке XI – XII вв.

многочленной системы претеритов: «Использование форм "перфекта" в аористном, имперфектном и плюсквамперфектном значении не могло опираться на языковой обычай, знающий сложную систему прошедших времн. … В связи с этим мы полагаем, что вообще неправомерно рассматривать вопрос о времени исчезновения, "падения" простых претеритов в древнерусском языке. Их не было в языке восточных славян периода ранних памятников»3.

Противоположной является точка зрения, согласно которой функционирование системы простых претеритов в памятниках книжно-славянской письменности XI – XII вв. – есть следствие правильного использования форм прошедшего времени в живой речи восточных славян данного периода. Так, П.С. Кузнецов не видит достаточных доказательств для того, чтобы говорить о ранней (до начала письменного периода) утрате аориста и имперфекта в языке восточных славян.

Напротив, отмечая отчтливую дифференциацию форм прошедшего времени по значению, имеющую место во многих памятниках, исследователь делает вывод о том, что в XI – XII вв. как аорист, так и имперфект были элементами живого Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002.

Горшкова К.В., Хабургаев Г.А. Историческая грамматика русского языка. – М: Высшая школа, 1981. – С. 312.

Ремнева М.Л. Литературный язык Древней Руси. Некоторые особенности грамматической нормы. – М.: Наука, 1988. – С. 9.

языка1. Более частое, по сравнению с простыми претеритами, употребление перфекта в текстах, написанных некнижным языком, исследователь считает оправданным и закономерным с точки зрения значения данных форм2.

Более позднее исчезновение простых претеритов из живой речи предполагают В.В. Колесов3 и П.Я. Черных4. Р.И. Аванесов и В.В. Иванов относят окончательное вытеснение простых претеритов причастиями на -л к XIV в.5 Компромиссным является мнение А.А. Зализняка о том, что не позднее XII в.

формы простых прошедших времн перешли в сферу пассивного знания, но понимались носителями языка и использовались при создании текстов книжнописьменности6.

славянской Таким образом, использование в памятниках различных жанров форм аориста, имперфекта, перфекта и плюсквамперфекта в изначально свойственных им значениях свидетельствует о выученности писца, о реализации в тексте «нормы, которая формально сохраняется как результат действия традиции, как признак литературного языка»7.

Отправной точкой нашего исследования мы считаем мнение М.Л. Ремнвой о том, что простые претериты утратились из живой речи славян до начала письменного периода, а следовательно функционирование системы прошедших времн в памятниках книжно-славянской письменности является одним из критериев грамматической нормы, тип которой варьируется в текстах разной жанровой принадлежности от строгого до сниженного.

В Житии обнаруживаются все указанные формы исходной системы претеритов.

Аорист – форма простого прошедшего времени, которая образуется от основы инфинитива суффиксальным способом. Если основа заканчивается гласным, то формальным показателем аориста выступает суффикс с//х//ш (в форме 2 и 3 л.

ед. ч. – чистая основа инфинитива) – это сигматический нетематический аорист.

Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. Морфология. – М.: Изд-во МГУ, 1953. – С. 230 – 234.

Кузнецов П.С. Очерки исторической морфологии русского языка. – М.: АН СССР, 1959. – С. 202 – 205.

Колесов В.В. Историческая грамматика русского языка. – Л.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2008. – С. 281.

Черных П.Я. Историческая грамматика русского языка. Краткий очерк. – Изд-е 2-е. – М.: Учпедгиз, 1954. – С. 236 – 240.

Историческая грамматика русского языка. Морфология. Глагол / Под ред. Р.И.Аванесова, В.В. Иванова. – М.: Наука, 1982. – С. 92.

Зализняк А.А. Древненовгородский диалект. – М.: Языки славянской культуры, 1995. – С. 155 – 156.

Сергина Е.Е. Прошедшее время глагола в древнерусском тексте: грамматическое значение и литературная формула:

Дис. канд. филол. наук. – М., 2006. – С. 74.

Если основа инфинитива заканчивается согласным, то суффикс присоединяется при помощи тематического (соединительного) гласного, и в древнерусском языке имеет вид ос//ох//ош (во 2 и 3 л. ед. ч. суффикс отсутствует, к основе инфинитива присоединяется окончание -е) – это сигматический тематический аорист. Аорист мог образовываться от основ как совершенного, так и несовершенного вида: в первом случае он обозначал "точечные" действия, во втором – процессы и состояния ограниченной длительности1. Посредством аориста как правило обозначалось недлительное, нерасчленнное действие, совершаемое до момента речи. «Говорящего при использовании аориста интересовал сам факт совершения действия, несущественными оказывались характер протекания действия (длительность, прерывистость, повторяемость, результативность и т.д.) и отношение данного действия ко времени осуществления другого действия (предшествие, следование, одновременность действий)»2.

Формы аориста достаточно многообразно и многочисленно представлены в памятниках XII – XIV вв. Круг знающих употребление данного претерита памятников довольно широк и включает, что особенно значимо, грамоты различного происхождения и юридические документы. Столь широкая фиксация форм аориста дат повод некоторым исследователям говорить о «более поздней утрате аориста по сравнению с имперфектом в древнерусском языке»3. Согласно противоположной точке зрения, аорист, так же как и имперфект, утратился до начала письменного периода. Так, по мнению Л. П. Якубинского, аорист вышел из употребления уже в XI в., сохраняясь при этом в фольклоре4.

Наиболее частотными в тексте Жития являются формы следующих видов аориста:

1. Сигматический аорист от основы на гласные:

1 л. ед. ч.: и въписахъ на пам#ть всЂhмъ почитающимъ " (83); иже наqчихъ вс" житииска" презрЂhти (74); начатъкъ словq съписани" Маслов Ю.С. Имперфект глаголов совершенного вида в славянских языках // Вопросы славянского языкознания.

Вып. 1. – М.: АН СССР, 1954. – С. 68 – 138.

Прокопова Т.И. Глагольная категория времени // Древнерусский язык домонгольской поры: Межвузовск. сб. / Под ред.

В.В. Колесова. – Л.: Изд-во Ленингр.госуд. ун-та, 1991. – С. 50.

Историческая грамматика русского языка. Морфология. Глагол / Под ред. Р.И.Аванесова, В.В. Иванова. – М.: Наука, 1982. – С. 89.

Якубинский Л.П. История древнерусского языка. – М.: Учпедгиз, 1953. – С. 313 – 314.

положихъ (72); окqсихъ с" съписати вьс" си (73); понqдихъ с" и на дрqго~ исповЂhдани~ приити (71);

1л. мн. ч.: се же qже многыими наказании предъложени~ словq створихомъ (86);

3 л. ед. ч.: отъ" желЂhзо wт чреслъ ~го (79); тъгда же повhЂда ~диномq антонию (83); старьць бесhЂдова къ отрокq (83); и тq прив#за и (76); qноша … поклони с" имъ • и любьзно цЂhлова " • и въпроси " (75); възврати с" въ домъ свои (76); възложи на нозhЂ ~го желЂhза • ти тако повелhЂ ~мq ходити (76); qзрhЂ распалинq калнq сqщю (84); и ничьсо же въкqси отъ брашьна (84); тъгда гла ~мq блженыи антонии (80); сълqчи с# имъ миновати мимо ~дино село (120); тако же и вhЂньць … окова (106); и дхъ стыи … въсели с" въ нь (73); сии мqжь "ви с" (72); и qдари тою о землю (121); разгнЂhва с# зЂhло (121); и тако въписавъ посъла (121); wтпqсти великааго никона (84); и тако побЂhди " (90); и црквь сты" бца възгради на немь (86); fеwдосии стыи

• побЂhдоносьць показа с" въ пещерh на злы" дхы (83);

3 л. мн. ч.: и ~лико скърби и печали при"ша (86); wни же … не рачиша того при"ти (80); они же обhщаша с" по#ти и съ собою (75); повhЂдаша ~и (81);

възвhЂстиша qноши свои wтходъ (76); крьщени~мь того остиша (73);

3 л. дв. ч.: родиста же … … дЂhтища (73); тq же и разлqчиста с" отъ себе (86); и вельми о вьсемь прослависта ба (80).

2. Сигматический аорист от основы на согласные:

1 л. ед.ч.: и се ги qченици мои се бо си" ти приведохъ (74); и ~же qпасохъ на бъжьствьнЂhи тво~и пажити (74);

3 л. ед.ч.: блженыи же рече къ неи (82); и облече и въ мьнишьскqю одежю (80); и се вълезе свЂтьлъ отрокъ (101);

3 л. мн. ч.: fеwдоси" • игqмьнъмь себе нарекоша (88);

3 л. дв. ч.: принесоста и къ стлю бжию (73).

Помимо указанных форм, в тексте 6 раз встречается образованная от основы на согласный форма 1 л. ед. ч. сигматического аориста древнего типа: тъгда wтвhща ~мu блженыи рhхъ ти иди и помоли с" богq (101) и т.п.

В отдельных случаях аористные формы 3 л. ед. ч. имеют вторичную флексию

-сть (атематические глаголы): тq же пребысть въ немь до qтрьн" млтвы твор" (90); ю wтдасть ю нищимъ (78); вдасть же ~мq и wдежю свhтьлq (78) и т.д. или -тъ (тематические глаголы): оць ~го житию коньць при"тъ (75);

wттолh же начатъ на трqды паче подвижьнhи бывати (75) и т.д.

Формы с вторичным -тъ (-стъ) характерны для старославянских памятников, а наличие у глагола -ть (-сть) является специфической восточнославянской чертой.

Большая часть аористных форм выражает в тексте значение действия, совершнного до момента речи, не связанного с настоящим, «представляемого как единый, нерасчленнный акт»1: мти ~го… … не обрете ~го (78); пресели с" wт пещеры • съ брати~ю на мhсто то (89); съ миръмь qсъпе (83); и николи же въпаде о томь въ печаль (88) и др.

Посредством форм аориста может выражаться значение последовательно сменяющих друг друга действий: бжьствьныи qноша … поклони с" имъ • и любьзно цhлова " • и въпроси " отъкqдq сqть(75); възложи на нозh ~го желhза ти тако повелh ~мq ходити (76).

В отдельных случаях аористные формы выражают перфектное значение:

сhдъшю же ~мq "ко же рече с" и се слышааше гласъ (90), а также обозначают действие, совершнное до времени другого действия, что свойственно плюсквамперфектным образованиям: гънаста пqть мъногъ • ти тако пристигъша "ста и • … имъши и за власы и поврьже и на земли (76).

Употребление форм аориста в перфектном и плюсквамперфектном значении отмечается в старославянском языке2, а также в ранних памятниках древнерусской письменности и не противоречит книжной традиции1.

Горшкова К.В., Хабургаев Г.А. Историческая грамматика русского языка. – М: Высшая школа, 1981. – С. 299.

Вайан А. Руководство по старославянскому языку. – М.: Изд-во Иностр. лит., 1952. – С. 281 – 382.

Употребления форм аориста в ином, изначально не свойственном ему значении в тексте не зафиксировано. Исключение составляют случаи использования формы сигматического нетематического аориста с "имперфектной" основой от глагола быти: въ томь бhЂста родител" стго • въ вhЂрhЂ крсти"ньстhЂи живqща (73);

бhша идqще пqтьмь тЂh • кqпьци (79): здесь глаголы обозначают продолжительное, не ограниченное пределом действе, совершавшееся в прошлом.

В отдельных случаях значение аориста могут выражать причастия прошедшего времени: аще бо кто и не видЂhвъ ~" … то начьн"ше мьнhти мqжа ю сqща (75); аще къде видЂhвъше такого отрока • да пришьдъше възвhстите мтри ~го (81); и вьс# претьрпhЂвъ нашего ради спсени"» (77).

Имперфект – форма простого прошедшего времени, образующаяся от основы инфинитива с помощью суффикса ах ("х)//аш ("ш). Формы имперфекта как правило образовывались от основ несовершенного вида, однако в ранних письменных памятниках при обозначении многократных действий регулярно использовался также имперфект от основ совершенного вида2. Основными имперфектными значениями являлись длительное или повторяющееся действие, совершаемое в прошлом, а также состояние, имеющее место до момента речи.

В целом, данный претерит – «форма времени с очень неопределнной, размытой семантикой, что предопределялось структурой формы имперфекта, в которой соединялись инфинитивная глагольная основа с суффиксом длительности («настоящее в прошедшем»)3. Для более наглядного понимания значения имперфекта Т.И. Прокопова предлагает представить данную форму графически «в виде прямой или прерывистой линии (если действие было повторяющимся) в противоположность "точечному" изображению аориста»4.

По данным историко-лингвистических исследований, имперфект полностью отсутствует в деловых памятниках (прежде всего, в грамотах) даже самого раннего Кузнецов П.С. Очерки исторической морфологии русского языка. – М.: АН СССР, 1959. – С. 195.

Маслов Ю.С. Имперфект глаголов совершенного вида в славянских языках // Вопросы славянского языкознания.

Вып. 1. – М.: АН СССР, 1954. – С. 68 – 138.

Прокопова Т.И. Глагольная категория времени // Древнерусский язык домонгольской поры: Межвузовск. сб. / Под ред.

В.В. Колесова. – Л.: Изд-во Ленингр.госуд. ун-та, 1991. – С. 51.

Прокопова Т.И. Глагольная категория времени // Древнерусский язык домонгольской поры: Межвузовск. сб. / Под ред.

В.В. Колесова. – Л.: Изд-во Ленингр.госуд. ун-та, 1991. – С. 51.

происхождения, однако последовательно сохраняется в церковно-книжных текстах XII – XIV вв. При этом уже в рукописях XI в. наблюдаются следы влияния на имперфект как форм настоящего времени, так и форм аориста1. Такое функционирование имперфекта в письменных памятниках позволяет исследователям говорить о ранней утрате данной формы из языка восточных славян. Вместе с тем существует мнение В.В. Колесова, согласно которому «из отсутствия источников заключать об отсутствии столь важной категории, как имперфект, неосмотрительно», поскольку имперфект, всегда создававший в тексте «второй план повествования», в течение всего древнерусского периода оставался «весьма активной формой выражения сначала относительно-временных, а затем и видовых различий»2. О том, что на начальных этапах письменного периода имперфект употреблялся в восточнославянской речи в свом значении, говорит и П.С. Кузнецов3.

В тексте Жития представлены стяжнные и нестяжнные формы имперфекта.

Нестяжнные формы употребляются достаточно редко:

3 л. ед. ч.: и "ко отъхожааше отъ нихъ (85); fеwдосии … вьс" преспhЂвааше (87); и дЂhлааше по обычаю дЂhло сво~ (78); къ симъ же пакы бжствьныи qноша мысл"аше • како и кымь образъмь спсеть с" (75); вьс# приход#ща" qча и qтЂhша" wтпqщааше (125); и тако вьс" прилЂhжьно qчааше молити с" (91); бhЂсовъ глас слышааше с" (91); не wтрhЂвааше ни qбога ни богата (89); дшю съмhЂр#аше • тЂhло же пакы трqдъмь … дрqчааше (80).

3 л. мн. ч.: кн"зи и бол"ре … прихожаахq къ великqqмq fеwдосию (93);

бо wт того отъхожаахq • ти тако пакы приношаахq ~мq нhчьто мало отъ имhнии своихъ (93); начатъкъ пhЂнию … твор"ахq (87); нъ мънози люди~ видhЂвъше си" съповЂhдаахq (119).

Большая часть форм имперфекта выступает в восточнославянском, стяжнном написании:

Историческая грамматика русского языка. Морфология. Глагол / Под ред. Р.И.Аванесова, В.В. Иванова. – М.: Наука, 1982. – С. 66.

Колесов В.В. Историческая грамматика русского языка. – Л.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2008. – С. 281.

Кузнецов П.С. Очерки исторической морфологии русского языка. – М.: АН СССР, 1959. – С. 215.

3 л. ед. ч.: и того ради не тьрп"ше без него (76); с"д"ше пр"дыи вълнq (87); нъ и гнqшаше с" играмъ ихъ (74); любл"ше бо и зЂhло (76); отроча же рост"ше (73); бжствьныи же qноша вьс# си съ радостию приимаше • и ба мол" блгодар"ше о вьсhЂхъ сихъ (76); нъ гнь гласъ въспоминаше (88); и wттолhЂ цвьт"ше и мъножаше с" мЂhсто то (88); золодЂhи … не почиваше (77); тЂhмь же съмЂhр"ше с" мьнии всhЂхъ с" твор" (88);

3 л. мн. ч.: и т.д. и то "д"хq (87); и ~гда хот"хq страньнии отъити (76);

qмножахq бо с" wттолhЂ брати" (88).

Только у стяжнных форм спорадически появляется флексия -ть в 3 л.:

ед. ч.: и ид"шеть въ слhдъ ихъ издалеча не "вл"" с# имъ (79);

мн. ч.: дрqгоици же въ оградhЂ копахqть (87); раби и рабын" плакахqть с" гна сво~го (85); пребывахqть въ любъви бжии (87); сочива въкqшахqть (87).

Существует несколько предположений по поводу происхождения данных форм, употребление которых, по замечанию Т.О. Пономаренко, в древнерусский период становится «некоей письменной традицией»1. Так, Б.А. Успенский считает формы 3 л. мн. ч. с -ть результатом контаминации церковнославянских форм имперфекта и русских форм настоящего времени. Возможность отсутствия -ть на конце глагольных форм 3 л. настоящего времени в разговорной речи приводит исследователя к объяснению появления форм с -ть в книжно-славянском тексте «гиперкорректным отталкиванием от разговорного языка», а также «стремлением к разграничению омонимичных форм 2 и 3 л. имперфекта»2.

А. Тимберлейк, В.М. Живов характеризуют флексию -ть в 3 л. имперфекта как аугмент, или приращение3. Анализируя употребление имперфектных форм 3 л.

с -ть в Лаврентьевской летописи, А. Тимберлейк обнаружил, что в древнейшем е слое (в Повести временных лет) рассматриваемые формы появляются Пономаренко Т.О. Языковые особенности Жития Нифонта 1222 г.: Дисс. канд. филол. наук. – Казань, 2009. – С. 202.

Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 188.

Живов В.М. Восточнославянское правописание XI – XIII века. – М.: Языки славянской культуры, 2006. – С. 200 – 224;

Тимберлейк А. Аугмент имперфекта в Лаврентьевской летописи // Вопросы языкознания. – № 5. – 1997.

преимущественно перед местоименными энклитиками. Данный контекст определяется исследователем как исходный для образования форм с аугментом1.

В Житии закономерность употребления имперфектных форм 3 л. с -ть перед энклитическими местоимениями не наблюдается.

Согласно точке зрения О.Ф. Жолобова, исторически аугмента, или приращения, в формах имперфекта на -ть нет, следовательно, говорить об имперфекте с аугментом можно весьма условно (т.к. в индоевропеистике под аугментом понимаются прежде всего глагольные приставки, присоединяемые к претеритам в индикативе). Древнерусские вариантные формы, как в имперфекте, так и в презенсе, отражают смешение вторичных и первичных окончаний в праславянском языке – *-t, которое отпадает по закону открытого слога, и *-tь *t2.

Использование имперфектных форм с -ть в Житии в целом подтверждает точку зрения В.В. Колесова, согласно которой они «обозначали действие, по времени следующее за выраженным имперфектом без такой флексии или аористом»3: прослави ба • и ид"шеть въ слhдъ ихъ (79). Только в одном случае форме имперфекта с -ть не предшествует простой претерит, однако в предложении употреблено причастие, выражающее значение действия: и тако по вс" дни трqд"ще с" пребывахqть въ любъви бжии (87).

Особенностью употребления имперфектных форм 3 л. с -ть в Житии является их близость по отношению друг к другу: пять из девяти таких форм представлены рядом, в одном контексте, ещ три – на расстоянии, не составляющем более одного листа.

Помимо рассмотренных имперфектных форм 3 л.

с -ть, в Житии обнаруживаются формы с -ти перед формой винительного падежа местоимения и (*jь):

3 л. ед. ч.: таче по сихъ облечашети и въ мьнишьскqю одежю (89); ти тъгда сподоб"шети и при"ти стqю скимq (89);

Тимберлейк А. Аугмент имперфекта в Лаврентьевской летописи // Вопросы языкознания. – № 5. – 1997. – С. 71, 76.

Жолобов О.Ф. Динамика глагольных форм в корпусе древнерусских учительных сборников // Учн. зап. Казан. ун-та. – Сер. Гуманит. науки. – 2009. – Т. 152. – Кн. 1.

Колесов В.В. Историческая грамматика русского языка. – Л.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2008. – С. 307.

3 л. мн. ч.: и тако съ плачьмь великъмь проважахqти и (85); вьси же съврьстьнии отроци ~го рqгающе с" ~мq qкар#хqти и о таковhмь дhлh (77); и сего ради вьси любл"хqти и зЂhло и "ко оца им#хqти (87) и др.

Изменение конечного -ь в -и перед и (*jь), по замечанию В.В. Колесова, подтверждает фонетическую достоверность написаний с -ть1.

Формы имперфекта последовательно употребляются в тексте в свом исходном значении действия (или состояния), совершающегося в прошлом как длительный акт или повторяющегося в прошлом: и тако вьс" прилЂhжьно qчааше молити с" (91); нъ и гнqшаше с" играмъ ихъ (74); бhЂсовъ глас слышааше с" (91);

любл"ше бо и зЂhло (76) и т.п.

Нередко длительность действия, обозначающаяся глаголом в форме имперфекта, подчркивается лексическими средствами: многашьды же великыи fеодосии къ томq хожаше (123); старьць же много qвhЂщавааше блженааго (81); часто же и призывааше къ собhЂ (93); снъ часто прихожаше къ прпдбьнымъ (83); и хожаше по вс" дни въ црквь (74); и wттолhЂ пода"ше с# на трqды… … и бъд"ше по вс" нощи (80); тhЂмь же по вьс# нощи мол#ше с# къ бq съ сльзами (117); сице же пакы по вс" нощи съповЂhдахqти и твор"ща (102).

Значительно реже по сравнению с простыми претеритами в тексте используются сложные формы прошедшего времени. Форма сложного прошедшего времени состоит из связочной части глагола быти в настоящем (перфект) или в прошедшем (плюсквамперфект) времени и причастия с суффиксом

-л. Перфектные времена считаются относительными, поскольку выражают связь действия с другим действием, а не с моментом речи. «Предшествующий характер перфектных действий – главная грамматическая сема этих времн. Вторым составляющим перфектной семантики является актуальность последствий прошлого действия для более позднего временного плана»2.

Колесов В.В. Историческая грамматика русского языка. – Л.: Факультет филологии и искусств СПбГУ, 2008. – С. 307.

Прокопова Т.И. Глагольная категория времени // Древнерусский язык домонгольской поры: Межвузовск. сб. / Под ред.

В.В. Колесова. – Л.: Изд-во Ленингр.госуд. ун-та, 1991. – С. 57.

Перфект – аналитическая форма прошедшего времени, образующаяся сочетанием вспомогательного глагола быти в форме настоящего времени с причастным образованием на -л. Перфектные формы обозначают не действие, а состояние, наблюдающееся в момент речи и являющееся результатом действия, совершнного в прошлом: и сего ради поqщашети и мти ~го да облечеть с" въ одежю чистq • наипаче же "ко же и слышала бЂh ~же ~сть сътворилъ (79).

Большая часть глаголов в форме перфекта входит в состав прямой речи, которая «способствует реализации чистого перфектного значения»1: гла томu блаженыи «пьрьвhЂ~ …… изнеси си сто~ еуангли~ • ~же имаши въ пазqсh Ђ сво~и • и ~же обhЂщалъ ~си дати стhЂи бци (106); и глас wт н~" исхожааше сице • «въ чьто се… … ~же обhЂща ми с# дати • и нЂhси ми далъ (105);

мол"ше с" богq съ сльзами гл" … и не wтлqчи мене … оца и наставьника мо~го прпбнааго fеwдоси" • нъ съ тЂhмь qбо причьти м" въ свhЂтhЂ томь • ~же ~си qготовалъ правьдьникомъ» (102).

Один раз перфектный глагол употреблен в косвенной речи: онъ же съ кл"твою извhЂща с# • "ко и ~ще свЂhтЂ(h) затвореномъ сqщемъ воротомъ и wттолhЂ нЂhсмь ихъ wтврьзалъ (101).

И один раз – в речи автора, произнеснной от первого лица и обращнной к воображаемому собеседнику: блгдарю т# влдко мои … "ко съподобилъ м" ~си недостоинааго съповЂhдател" быти стыимъ твоимъ въгодьникомъ (71).

Необходимо отметить, что во всех случаях употребление форм перфекта сопровождается отсутствием формально выраженного подлежащего: и глас wт н~" исхожааше сице • «въ чьто се… … ~же обhЂща ми с# дати • и нЂhси ми (105) и т.д., т.е. личная форма, в которой выступает вспомогательный далъ глагол, обозначает лицо действующего субъекта.

Исходное значение глаголов в форме перфекта – результат действия, совершнного в прошлом – сохраняется во всех случаях.

Ремнева М.Л. История русского литературного языка. – М.: Филология, 1995. – С. 90.

Дважды перфект употребляется без вспомогательного глагола: и никто же приходилъ къ нимъ (101); поwблачило с# нбо и съниде дъждъ (131). Пропуск глагольной связки в Житии возможен только в форме 3 л. ед. ч., что соответствует ранней книжной традиции древнерусского языка1.

Глаголы в форме плюсквамперфекта, образующейся сочетанием вспомогательного глагола быти в имперфекте или в аористе с "имперфектной" основой и причастия на -л, последовательно употребляются в тексте в свом исходном значении (действие, предшествующее другому действию):

3 л. ед. ч.: не бhЂ бо никомu же о томь възвhЂстилъ (106); и тако бhЂ оградилъ вьс# области ~го манастырьскы# (120); бhЂ бо qже съвъкqпило (так!) с" брати" (86); бhЂ обыклъ ~динъ жити (86); бhЂ бо и самъ въ искqшении томь былъ (89); и имъ же м" бhЂ пастqха створилъ (74); бhЂ бо qже лице ~го измЂhнило с# (82); бhЂ бо слышалъ о манастырихъ (80); наипаче же "ко же и слышала бh Ђ (79).

Таким образом, в Житии последовательно и правильно используются все формы древней системы прошедших времн. Случаи "аномального" употребления простых претеритов (вторичные флексии -сть и -ть (-ти) в аористе и имперфекте, смешение форм аориста и причастий), в ограниченном количестве представленные в тексте, могут свидетельствовать об отсутствии данных форм в живой речи писца, но являются характерной чертой церковнославянского языка русского извода и не противоречат строгой норме2. «Отклонение от книжной нормы»3 – пропуск вспомогательного глагола в формах перфекта – минимально (0,8 %), т.е. по данному критерию текст реализует строгую церковнославянскую норму литературного языка.

3.3. В памятниках книжно-славянской письменности донационального периода временные отношения могут быть выражены посредством двух различных Горшкова К.В., Хабургаев Г.А. Историческая грамматика русского языка. – М: Высшая школа, 1981. – С. 309.

Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 220 – 221.

Там же. – С. 247 – 249.

синтаксических конструкций: оборота "дательный самостоятельный" и временного придаточного предложения.

Оборот "дательный самостоятельный" (далее ДС) представляет собой не зависящее от остальных членов предложения сочетание имени существительного (местоимения) в Д. пад. и согласованного с ним причастия.

Термин дательный самостоятельный впервые употребляется М.

Смотрицким в работе "Грамматики словенския, правилное сvнтагма" (1619).

Существует несколько точек зрения на происхождение ДС в славянских, и в частности в древнерусском, языках. Наиболее распространнным остатся мнение о том, что славянский ДС восходит к греческому "родительному самостоятельному" (латинскому самостоятельному"), "творительному перенеснному в славянские тексты вследствие подражания оригиналу при переводе греческих церковных книг.

Так, на соответствие греческого genitivus absolutus, латинского ablativus absolutus и славянского dativus absolutus в работе "Историческая грамматика русского языка" указывает Ф.И. Буслаев 1.

И.М. Белорусов в статье "Дательный самостоятельный падеж в памятниках церковнославянской и древнерусской письменности" также называет церковнославянский ДС результатом заимствования из греческого языка2. При этом исследователь подчркивает отсутствие механического подхода при переносе данной синтаксической черты в книжный язык славян. Факты преобразования genitivus absolutus в dativus absolutus, расширения области применения оборота на славянской почве, наличия видов славянского ДС, не имеющих соответствия в греческом языке, служат, по мнению И.М. Белорусова, доказательством того, что ДС в церковнославянском тексте «стал явлением оригинальным»3.

О славянском ДС как о результате калькирования греческого "родительного самостоятельного" говорит и Б.А. Успенский. Имеющая место при переносе оборота трансформация родительного падежа в дательный находит в его работе Буслаев Ф.И. Историческая грамматика русского языка. – М.: Учпедгиз, 1959. – С. 466.

Белорусов И.М. Дательный самостоятельный падеж в памятниках церковнославянской и древнерусской письменности // Русский филологический вестник. – 1899. – № 1. – С. 98.

Белорусов И.М. Дательный самостоятельный падеж в памятниках церковнославянской и древнерусской письменности // Русский филологический вестник. – 1899. – № 1. – С. 72 – 98.

"История русского литературного языка (XI – XVII вв.)" следующее объяснение:

«славянский дательный соответствует вообще греческому родительному в ряде основных значений»1.

М.Л. Ремнва также уверена в греческом происхождении славянского ДС, возникшего как результат копирования оборота "родительный самостоятельный" и «рано начавшего свою собственную жизнь в древнерусском литературном языке»2.

Противоположной является точка зрения, согласно которой ДС, представленный в восточнославянских текстах, есть оригинальная, славянская по своей природе синтаксическая конструкция. Так, мысль о принадлежности ДС синтаксису общеславянского языка развивал Е. Будде в работе "Основы синтаксиса русского языка"3. Как черту славянского синтаксиса ДС рассматривал и А.А. Потебня. По мнению исследователя, славянский ДС восходит к конструкции с управляемой формой дательного падежа, выступающей в роли косвенного дополнения: «Кажется наиболее вероятным то объяснение дательных самостоятельных, по которому их исходною точкою представляется оборот с первым дательным, непосредственно дополняющим главное сказуемое»4. В.И.

Борковский и П.С. Кузнецов в книге "Историческая грамматика русского языка" также склоняются к идее исконности славянского ДС. Аргументируя данную точку зрения, исследователи указывают, вслед за И.М. Белорусовым, на специфичность функционирования ДС в славянских текстах по сравнению с функционированием genitivus absolutus в текстах древнегреческих и на наличие остаточных явлений ДС в некоторых славянских языках5.

Отсутствие конструкций с ДС в текстах восточнославянской деловой письменности служит основанием для утверждения об абсолютной принадлежности данной синтаксической черты к сфере книжного употребления.

Исследователи едины во мнении о том, что ДС является «специфическим и Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 254.

Ремнева М.Л. Литературный язык Древней Руси. Некоторые особенности грамматической нормы. – М.: Наука, 1988. – С. 66.

Будде Е.Ф. Основы синтаксиса русского языка // Русский филологический вестник. – 1913. – №4.

Потебня А.А. Из записок по русской грамматике. Т. 1–2. – М.: Учпедгиз, 1958. – С. 334.

Борковский В.И., Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. – М.: Изд-во ЛКИ, 2010. – С. 488.

оборотом»1, книжным элементом, противопоставленным живому языку.

Использование ДС в древнерусском предложении говорит об осмысленном желании автора придать фрагменту особую значимость, сформировать пиететное к нему отношение, а значит, о стремлении к стилистическому маркированию создаваемого текста: «Это был высокий стилистический вариант предложения.

Русские книжники использовали его при описании важнейших событий исторического, политического и религиозного планов»2.

Сложноподчиннное предложение с временным придаточным представляет собой синтаксическую конструкцию, состоящую из двух предикативных единиц, служащую, по замечанию Е.С. Скобликовой, «не столько для того, чтобы обозначить, когда осуществляется событие, выраженное в главном предложении, сколько для того, чтобы выразить временное соотношение двух событий»3.

В древнерусском языке временные придаточные предложения присоединяются к главному с помощью подчинительных союзов. В текстах книжного характера употребительны исконно южнославянские союзы ~гда, донелhже, доньдеже, а также восточнославянский по происхождению союз "ко, постепенно приобретший черты книжности. Древнерусские союзы къгда, како, коли, доколh, покамhстъ характерны для памятников, «язык которых близок к разговорной речи»4.

Таким образом, способ выражения временных отношений в тексте является одним из критериев определения типа грамматической нормы литературного языка донационального периода. Снижение строгой церковнославянской нормы может осуществляться за счт использования восточнославянских союзов къгда, како, коли, доколh, покамhстъ.

В Житии 103 раза встречаются конструкции, выражающие временные отношения.

41 раз для выражения временного значения употребляется ДС.

Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI – XVII вв.) – М.: Аспект Пресс, 2002. – С. 254.

Сабенина А.М. Дательный самостоятельный как высокий стилистический вариант предложения // Восточные славяне.

Языки. Культура. – М.: Наука, 1985. – С. 77.

Скобликова Е.С. Современный русский язык. Синтаксис сложного предложения. – Самара.: Изд-во СамГПИ, 1993. – С.

70.

Там же.

20 раз ДС организуют имена существительные. В данной функции выступают как нарицательные: таче пакы дъждю прhставъшю • wтиде холюбьць въ домъ свои (115); таче wтшедъшю икономq • и се вълезе свhтьлъ отрокъ въ воиньстhи одении (101); и вратарю wтвьрьзъшю ~мq врата • въниде и повhЂда блаженомq бывъше~ (105), так и собственные (с приложением и без):

стефанq приимъшю игqменьство ……… съвьрьшено дhло (125); тъгда же велики никонъ qмьръшю ростиславq кн"зю острова того • qмоленъ бысть отъ людии тhхъ • преити къ стославq кн"зю (95) имена существительные.

Подавляющее большинство употреблнных в ДС имн существительных относится к лексико-грамматическому разряду конкретных, однако дважды в составе ДС обнаруживается существительное брати", имеющее собирательное значение. Обратим внимание на согласование причастия с собирательным именем существительным. Как известно, в древнерусском языке, уже имеющем соответствующую современной категорию числа, с подлежащим, выраженным собирательным существительным, определения и именные сказуемые употреблялись в форме ед. ч. (Если речь не шла об активной деятельности субъекта и не было необходимости подчеркнуть значимость каждого лица, входящего в единство, отдельно.) Однако более древней формой глагольного сказуемого при подлежащем, которое выражено лично-собирательным существительным, является форма мн. ч.1 «Снижение роли смысловой стороны, непосредственно отражающей связь с конкретной деятельностью, и усиление грамматических факторов как более абстрактных»2 постепенно привело к вытеснению плюральных форм сказуемого сингулярными.

При согласовании причастия с собирательным существительным в Житии в форме ед. ч. представлено одиночное причастие, имеющее явное атрибутивное значение, употреблнное, к тому же, наряду с ещ одним согласованным с существительным определением: и братии же вьсеи събьравъши с# • гла имъ (128).

Георгиева В.Л. История синтаксических явлений русского языка. – М., Просвещение, 1968. – С. 49.

Там же. – С. 48.

Форма мн. ч. причастия появляется в ДС, начинающемся с союза ~гда (о таких конструкциях см. ниже), что сближает ДС с придаточным предложением времени, кроме того, причастие имеет здесь зависимые слова (три однородные дополнения, выраженные инфинитивом), что делает его похожим на составное глагольное сказуемое: ~гда бо братии манастыр# сего • хот#щемъ варити или хлhбы пещи • или кqю инu слqжьбq творити • тъгда же пьрьво~ шьдъ ~динъ wт нихъ • възьметь блгословление • отъ игqмена (106). В целом данная конструкция акцентирует внимание на действиях, совершаемых братией, конкретизирует их, что и делает логичным употребление причастия в форме множественного числа.

Не менее широко (24 раза) представлены ДС, в составе которых причастие согласуется с местоимением.

Трижды обнаруживается личное местоимение 1 л. ед. ч. в энклитической форме: хот"щю же ми исповhдати начати • преже молю с" гви (72); се же "ко же о брати~ въспоминающю ми житие прпдбнааго … печалию по вьс" дни съдрьжимъ бhхъ (72); "ко же "ви ми гь въ постьно~ врhм# сqщю ми въ пещерh (128).

10 раз в значении местоимений 3 л. употребляются формы, по происхождению связанные с местоимениями *и (*јь), *" (*ј):

в ед. ч.: сице же ~мq пребывающю и мол"щю с" • и се вънезаапq предъста q wдра ~го блженыи fеwдосии (102); и се по дьньхъ (нhколи)цhхъ съп#щю ~мq въ полqдне въ храминh сво~и • и се приде ~мq глас страшьнъ (106); ~гда бо ~мq легъшю на ложи сво~мь • и се множьство бhсовъ пришьдъше и за власы имъше (100);

в дв. ч.: таче сЂhдъшема има • начатъ жена простирати к немq бесhЂдq многq (81);

во мн. ч.: и въ qтрhЂи днь сhЂдъшемъ имъ на обhЂдhЂ • го (111); въ ~динъ же wт днии хот"щемъ имъ праздьникъ творити сты" бца • и водh не сqщи (97).

7 раз функцию местоимения 3 л. выполняют формы местоимений онъ, она:

в ед. ч.: и ономq сhдъшю на столh въ градh томь • никонъ же възвороти с" въсп"ть (96); блженыи же мълчаше • "ко же ономq до трии кратъ сице тълкнqвъшю и главъшю блсви оче (102);

в дв. ч.: и онhма пришьдъшема въ градъ тъ • посыла~та же по блженааго оц доси" (120);

во мн. ч.: и онhмъ же ставъшемъ на нощьнhмь становищи • блаженыи же не доида "ко и зьрhимо ихъ тq же опочивааше (80); #ко же и многашьды слышаша црквьнии строителе • вънегда бо годъ бqд"ше заqтрьнюмq пhнию • и онhмъ хот"щемъ блгословлени~ въз#ти отъ него (102).

В составе ДС представлены неличные местоимения. Так, трижды обнаруживается указательное местоимение в ед. ч.: таче томq зьр#щю и но чюдо "вльше с# (118) и др. и один раз – чюд#щю с# о томь отрицательное местоимение: и никомq же того вhдuщю прhбывааше въ неи ~динъ до вьрьбьны" недhл" (119).

В тексте представлены ДС, в состав которых входят действительные и страдательные причастия настоящего и прошедшего времени.

Приведм примеры оборотов:

с действ. прич. наст. вр.: томq же нhколи бол"щю и при коньци qже сыи • мол"ше с" богq съ сльзами (102); и въ ~динъ днь полqднию сqщq прииде по обычаю холюбьць из"славъ • съ малъмь отрокъ (93);

с действ. прич. пр. вр.: таче по млтвh сhдъшю ~мq се пакы бещисльныихъ бhсовъ глас слышааше с" (90); и онhма пришьдъшема въ градъ тъ • посыла~та же по блженааго оц доси" (120);

со страдательн. прич. пр. вр.: и въ qтрhЂи днь сhЂдъшемъ имъ на обhЂдhЂ • хлЂhбомъ же тЂhмъ издрhЂзаномъ сqщемъ • таче блаженныи … пригласивъ го (111); и се же разграженq бывъшю манастырю • и wнhЂмъ не стрhЂгqщемъ с# • и се въ ~динq нощь… приидоша на н" разбоиници (103) (страдательные причастия употребляются в составе ДС дважды, в обоих случаях со связкой – действительным причастием прошедшего или настоящего времени от глагола быти).

Перейдм к анализу особенностей функционирования ДС в Житии.

В большинстве случаев (35) ДС находится в препозиции по отношению к основной части предложения: таче пакы дъждю прhставъшю • wтиде холюбьць въ домъ свои (115); и братии же вьсеи събьравъши с# • гла имъ (128) и т.д. Трижды наблюдается постпозиция ДС: "ко же "ви ми гь въ постьно~ врhм# сqщю ми въ пещерh (128) и др. И три раза ДС разрывает главную часть: тъгда же велики никонъ qмьръшю ростиславq кн"зю острова того • qмоленъ бысть отъ людии тhхъ • преити къ стославq кн"зю (95) и др.

В большинстве случаев (37) сохраняется такая исконная черта данной синтаксической конструкции, как разносубъектность действий в ДС и в основной части: таче сЂhдъшема има • начатъ жена простирати к немq бесhЂдq многq (81); и онhмъ же ставъшемъ на нощьнhмь становищи • блаженыи же не доида "ко и зьрhимо ихъ тq же опочивааше (80) и т.д. Совпадение субъектов обнаруживается только 4 раза. При этом в абсолютном большинстве примеров (3 из 4) субъект действия, названный в препозитивном ДС, не назван в основной части. Основная часть здесь представляет собой односоставное предложение, главный член которого выражен глаголом в 1 л. ед. ч.: хот"щю же ви (72), кратким страдательным ми исповhдати начати • преже молю с" причастием с глаголом-связкой в 1 л. ед. ч.: се же "ко же о брати~ пдбнааго … печалию по вьс" и съдрьжимъ бhхъ (72) или глаголом в форме 3 л.: и онhма пришьдъшема въ градъ тъ • женааго ца нашего f доси" (120). Один раз наблюдается посыла~та называние субъекта и в ДС, и в основной части: #ко же и многашьды слышаша вьнии строителе • вънегда бо годъ бqд"ше заqтрьнюмq пhнию • и гословлени~ въз#ти отъ него (102). Связано это, поонhмъ хот"щемъ видимому, с тем, что основную часть и ДС в данном случае разделяет придаточное предложение и указание на субъект действия ДС необходимо подчеркнуть.

Обратимся к рассмотрению временной семантики ДС в Житии1.

Временные отношения, выражаемые ДС в анализируемом тексте, конкретизируются следующим образом:

1) Посредством ДС выражается значение одновременности, параллельности действий, названных в ДС, и действий, названных в основной части: с пдбьномq и прhЂблаженомq ю нашемq f досию • пасqщю стадо сво~

• съ вьс#кыимь гочьсти~мь и чистотою • и ~ще же и жити~ свое съ въздьрьжани~мь и подвигъмь исправл"ющю … бысть въ то врЂhм# съм#тени~ нЂhкако • wт вьселqкавааго врага (120); и никомq же того вhдuщю прhбывааше въ неи ~динъ до вьрьбьны" недhл" (119) и т.д. (всего 19 раз). Обратим внимание на особенности морфологического оформления данного значения. Во всех случаях в состав ДС входит действ. прич. наст. вр., сказуемое же основной части может быть выражено:

глаголом наст. вр. (в неполном предложении): хот"щю же ми исповhдати начати • преже молю с" гви (72) (1 раз);

причастием наст. вр. (в ДС, выполняющем функцию самостоятельного предложения): въ ~динъ же wт днии хот"щемъ имъ праздьникъ творити сты" бца • и водh не сqщи (97) (1 раз);

глаголом в аористе: и "ко же пришьдъши сqботh • и дни освитающu • посълавъ блаженыи призъва вьсю братию (128); и се по дьньхъ (нhколи)цhхъ съп#щю ~мq въ полqдне въ храминh сво~и • и се приде ~мq глас страшьнъ (106) (12 раз). Не утрачивая семантику одновременности описываемых действий, такие конструкции подчркивают единичность, а часто и внезапность последнего из них (это подтверждается и наличием в большей части подобных предложений союза и с частицей се). Дважды в основной части обнаруживается глагол быти в пр.вр. (один раз – в функции простого глагольного сказуемого: сицево прпдбьномq и прhЂблаженомq оц досию • пасqщю стадо сво~ • съ вьс#кыимь блгочьсти~мь и чистотою • и ~ще же и жити~ свое съ въздьрьжани~мь и подвигъмь Анализ ДС, имеющих невременное значение, широко представленных в ЖФП, остатся за пределами данной работы.

исправл"ющю …… бысть въ то врЂhм# съм#тени~ нЂhкако • wт вьселqкавааго врага (120) и один раз – в роли связки составного именного сказуемого: се же "ко же о брати~ въспоминающю ми житие прпдбнааго …… печалию по вьс" дни съдрьжимъ бhхъ (72)). В данных случаях нарушения общего временного плана повествования не происходит вследствие того, что сказуемое выражает значение состояния, а не единичного действия в прошлом.

глаголом в имперфекте: и wттqдq пакы многашьды "ко же того не вhдqщю никому же • въ нощи въставъ и …… wтход#аше ~динъ на село манастырьско (119); томq же нhколи бол"щю и при коньци qже сыи • мол"ше с" богq съ сльзами (102); и никомq же того вhдuщю прhбывааше въ неи ~динъ до вьрьбьны" недhл" (119) (5 раз). Формы имперфекта, имеющие значение длительного действия или состояния, не нарушают в данных предложениях единого временного плана повествования.

2) ДС обозначает последовательно сменяющие друг друга действия: и тако братии малq събьравъшю с" цhлова вьс" (102); тъгда же велики никонъ qмьръшю ростиславq кн"зю острова того ославq кн"зю (95) и т.д. (всего 22 раза). В таком случае в состав ДС входит действ. или страд. прич. пр. вр. Причастие действительного залога сочетается со сказуемым, выраженным:

глаголом в аористе: и ономq сhдъшю на столh въ градh томь • никонъ же възвороти с" въсп"ть (96); ономq же обhщавъшю с" ~и не wтъити отъ не" • сън" желhза съ ногq его (76) (8 раз);

фазовым глаголом в аористе в сочетании с инфинитивом (составное глагольное сказуемое): таче "ко ишьдъшемъ дньмъ мъногомъ … мати его начатъ велhти ~мq облещи с# въ wдежю свhтьлq (78); таче сЂhдъшема има • начатъ жена простирати к немq бесhЂдq многq (81) (2 раза);

глаголом в имперфекте: блженыи же мълчаше • "ко же ономq до трии кратъ сице тълкнqвъшю и главъшю блсви оче (102); таче по млтвh сhдъшю ~мq се пакы бещисльныихъ бhсовъ глас слышааше с" (90);

сhдъшю же ~мq "ко же рече с" и се слышааше гласъ хлопота въ пещерh отъ множьства бhсовъ (90) (6 раз);

кратким страд. прич. пр. вр. со связкой в аористе (составное именное сказуемое):

тъгда же велики никонъ qмьръшю ростиславq кн"зю острова того • qмоленъ бысть отъ людии тhхъ • преити къ стославq кн"зю (95);

стефанq приимъшю игqменьство … молитвами прпдбьнааго оца нашего fеодоси" • … съвьрьшено дhло и домъ съграженъ (125) (2 раза);

глаголом в форме наст. вр. (со значением настоящего исторического времени): и онhма пришьдъшема въ градъ тъ • посыла~та же по блженааго оц доси" (120) (1 раз);

глаголом в форме простого будущего времени: и послhдъ ~гда богодh"въшюqмq бq • wтдамы дългъ wт бога (101) (1 раз).

Страд. прич. пр.

вр, входящие в ДС, сочетаются со сказуемым, имеющим следующую морфологическую природу:

глагол в форме аориста: и се же разграженq бывъшю манастырю … и се въ ~динq нощь… приидоша на н" разбоиници (103) (1 раз);

глагол в форме имперфекта: и въ qтрhЂи днь сhЂдъшемъ имъ на обhЂдhЂ • хлЂhбомъ же тЂhмъ издрhЂзаномъ сqщемъ • таче блаженныи … пригласивъ келар# въпрашаше го (111) (1 раз).

Временное значение ДС может подчркиваться лексическими средствами.

Дважды причастие, входящее в ДС, сочетается с именем существительным, обозначающим время суток: таче qже бывъшю годq вечерьнюмq • и се нhкъто wт богатыихъ принесе къръчагq великq зhло (114). При отсутствии зависимых слов, а также лексического значения причастия, выполняющего в таких случаях роль связки, данная конструкция приобретает семантику обстоятельства времени: и въ ~динъ днь полqднию сqщq прииде по обычаю холюбьць из"славъ • съ малъмь отрокъ (93).Обратим внимание на то, что указание на время содержится в данном примере не только в ДС, но и в основной части.

Посредством ДС время протекания действия конкретизируется, т.к. ДС имеет значение уточняющего второстепенного члена предложения.

Употребление лексических показателей времени в основной части предложения с ДС встречается в тексте 7 раз: и се по дьньхъ (нhколи)цhхъ съп#щю ~мq въ полqдне въ храминh сво~и • и се приде ~мq глас страшьнъ (106); Въ ~динъ же wт днии хот"щемъ имъ праздьникъ творити сты" бца • и водh не сqщи (97); и въ qтрhЂи днь сhЂдъшемъ имъ на обhЂдhЂ

• хлЂhбомъ же тЂhмъ издрhЂзаномъ сqщемъ • таче блаженныи … пригласивъ го (111) и т.п. В этом случае к временному значению ДС келар# въпра добавляется определительное. Посредством оборота раскрывается, какие именно события происходили в момент называемых далее действий.

В некоторых случаях временное значение ДС не выражается достаточно чтко и может объединяться со значением причины: ономq же обhщавъшю с" ~и не wтъити отъ не" • сън" желhза съ ногq его (76); с же родителема женаго преселити с# въ инъ градъ кqрьскъ нарица~мыи • кн"зю тако повелhвъшю (74), условия: хот"щю же ми исповhдати начати и (72) или с определительным значением: в ии хот"щемъ имъ праздьникъ творити " а • и водh не сqщи (97).

Недостаточная ясность значения ДС в некоторых случаях приводит к необходимости его конкретизации посредством подчинительных союзов.

Часто встречаются ДС с союзом ~гда: ~гда бо ~мq легъшю на ложи сво~мь • и се множьство бhсовъ пришьдъше и за власы имъше (100); и послhдъ ~гда богодh"въшюqмq бq • wтдамы дългъ wт бога (101) и с союзом "ко же:

"ко же обьход"щю томq вься манастыр" • не рачахqть бо того при"ти (89) (всего 11 раз). Конструкция "подчинительный союз + ДС" с одной стороны, делает более отчтливой темпоральную семантику ДС, с другой же, такое употребление ДС приближает оборот к временному придаточному предложению.

Контаминация двух различных способов выражения временных отношений является свидетельством освоения книжной конструкции ДС, происходящего в речи писца.

Дважды в таких конструкциях в части, следующей за ДС, обнаруживается соотносительное слово тъгда, наличие которого особенно отчтливо сближает ДС с придаточным предложением времени. Например: ~гда бо братии манастыр# сего • хот#щемъ варити или хлhбы пещи • или кqю инu слqжьбq творити • тъгда же пьрьво~ шьдъ ~динъ wт нихъ• възьметь блгословление • отъ игqмена (106).

Кроме того, ДС может использоваться наряду с временным придаточным в одном сложноподчиннном предложении:

вънегда бо годъ бqд"ше заqтрьнюмq пhнию • и онhмъ хот"щемъ блгословлени~ въз#ти отъ него • и ~динъ отъ нихъ тихы шедъ и ставъ послqшааше (101). Отметим, что в данном примере ДС присоединн при помощи сочинительного союза и. Такая особенность ДС, как полупредикативность – способность оборота передавать дополнительное, сопутствующее основному сообщение, относительно самостоятельная коммуникативная значимость и вместе с тем неспособность в полной мере выражать модально-временное значение независимо от основного предиката – в описанных случаях становится особенно явной.

13 раз в Житии обнаруживается употребление ДС в составе сложного предложения с союзом и. Такие случаи могут быть рассмотрены двояко: как часть сложносочиннного предложения и как придаточное предложение времени. В большинстве случаев союз и используется с частицей се, посредством которой выражается семантический оттенок следствия: и wнhЂмъ не стрhЂгqщемъ с# • и се въ ~динq нощь … приидоша на н" разбоиници (103) или внезапности действий: таче wтшедъшю икономq • и се вълезе свhтьлъ отрокъ въ воиньстhи одении (101); таче qже бывъшю годq вечерьнюмq • и се нhкъто wт богатыихъ принесе къръчагq великq зhло (114). Нередко (4 раза) в таких случаях ДС включает несколько однородных причастий, что особенно подчркивает размеренность, постепенность протекания действий, названных в ДС, и усиливает впечатление внезапности, создаваемое в основной части: сице же ~мq пребывающю и мол"щю с" • и се женыи fеwдосии (102); таче томq зьр#щю и чюд#щю с# о томь • се но чюдо "вльше с# (118).

–  –  –

Бабайцева В.В., Максимов Л.Ю. Современный русский язык. Часть 3. Синтаксис. Пунктуация. – М.: Просвещение, 1981. – С. 226.

… нъ се да ~гда съберqть с# вьси въ црквь погqбимъ (104); начатъ qвhЂщавати хва слqгq глаголющи … и ~гда ти qмьрq ты же погребеши тhЂло мое (82) и т.д. (4 раза).

2. Значение «результативного предшествования, т.е. предшествования с сохранением результата завершнного действия в последующее время»1. (11 раз).

Более типичным для древнерусского языка является выражение такой семантики посредством ДС2.

Придаточная часть присоединяется к главной посредством следующих союзов:

~гда: и ~гда въсхотЂh ли"ти въ кандило масло то • и се видhЂ мышь въпадшю въ н~ (113) (6 раз, придаточная часть в препозиции);

"ко: и #ко видЂhста дрqгъ дрqга • падъша оба въкqпhЂ (96) (3 раза, 2 раза – препозитивная придаточная часть, 1 раз – интерпозитивная);

"ко же: бысть въ то врhм# съм#тени~ нhкако • wт вьселqкавааго врага въ трьхъ кън#зьхъ братии сqщемъ по плъти • "ко же дъвhма брань сътворити • на ~диного старhишааго си брата (120) (1 раз, придаточная часть в постпозиции).

Способы выражения сказуемого в главной и придаточной частях разнообразны:

формы имперфекта в обеих предикативных единицах: и ~гда же въздрЂhмааше с" тъгда же съсЂhдъ текъ ид"аше въскраи кон" (98) (3 раза);

формы аориста в обеих предикативных единицах: таче "ко приде къ великqqмq fео’досию въ манастырь … гла томu блаженыи (106) (3 раза);

форма имперфекта в главной части и аориста – в придаточной: ~гда гь нашь и_съ хсъ на вечери възлеже съ qченикы своими • тъгда приимъ хлЂhбъ… … да"ше qченикомъ своимъ (77) (1 раз);

Припадчев А.А. Межуровневые связи в древнерусском книжном языке XII – XIII вв. (На материале Успенского сборника) // Древнерусский литературный язык в его отношении к старославянскому. – М.: Наука, 1987. – С. 210.

Там же.

форма имперфекта в главной части и причастие настоящего времени со связкой в аористе от имперфектной основы – в придаточной: и се же "ко же бh отъход# въ постьны" дни въ прhжh реченqю пещерq • и wттqдq пакы многашьды … wтход#аше ~динъ на село манастырьско (119) (1 раз);

форма аориста в главной части и инфинитив в значении прошедшего времени – в придаточной: бысть въ то врhм# съм#тени~ нhкако • wт вьселqкавааго врага въ трьхъ кън#зьхъ братии сqщемъ по плъти • "ко же дъвhма брань сътворити • на ~диного старhишааго си брата (120) (1 раз);

в главной части – однородные сказуемые, выраженные 1) глагол-связка в презентной форме и инфинитив, 2) глагол-связка в простом будущем времени и наречие, в придаточной – форма простого будущего времени: и глааше к немq … и ~гда пакы гь бъ повелить ми отъ свЂhта сего преставити с" и приити ми къ тебе • и тъгда не имавh разлучити с" wт себе… нъ въкqпh бqдевh въ свhтh ономь…» (102) (1 раз);

формы причастий прошедшего времени в обеих предикативных единицах:

таче "ко и пришьдъ и до вечера qмqдивъшю ~мq орqди" ради (98) (1 раз).

3. Реже сложноподчиннные предложения с временными придаточными передают значение одновременности действий, названных в главной и придаточной частях (всего 6 раз):

с союзом ~гда: и ~гда отъхожаше wт него тъгда блженыи… мол"ше с# бq прилhЂжно (82); (всего 3 раза: 2 раза наблюдается препозиция, 1 раз – постпозиция придаточной части);

с союзом "ко же: "ко же бо аще къто не зна" того • ти вид#ше и въ такои одежи сuща • то не мън#аше того самого сqща блаженааго игqмена (126); (всего 2 раза, придаточная часть в препозиции);

с союзом вънегда: и многашьды слышаша црквьнии строителе • вънегда бо годъ бqд"ше заqтрьнюмq пhнию (101) (1 раз в постпозиции).

В предложениях, передающих семантику одновременности, с морфологической точки зрения предикаты главной и придаточной частей соотносятся следующим образом:

сочетание форм имперфекта в главной и в придаточной частях: и ~гда же пакы самъ поqчаше братию въ цьркъви дqховьныими ~го словесы и повелhЂвааше пакы великqqмq никонq (96) (3 раза);

сочетание формы имперфекта в главной части и причастия настоящего времени – в придаточной: се же "ко же весел# с# глаше прпдбьномq (124) (1 раз). Предикативные единицы объединяются здесь семантикой несовершенного вида, выражаемой и презентной формой причастия, и имперфектом, обозначающим длительное действие в прошлом;

сочетание презентной формы глагола в главной части и причастия настоящего времени – в придаточной: и ~гда пакы водq вълива" въ котьлъ глеть старЂhишинhЂ (107) (1 раз);

один раз значение одновременности действий выражается посредством соединения в одной синтаксической конструкции предикатов, выраженных именным прилагательным со связкой в презентной форме, а также глаголами в настоящем и простом будущем времени: блажени бо рече ~сте ~гда qкор"ть вы лъжюще мене ради (98) – • ~гда рекqть вс"къ зълъ глъ на вы употребление в одном сложноподчиннном предложении сказуемых в форме настоящего и простого будущего времени здесь связано с тем, что дифференциация форм настоящего и простого будущего времени в древнерусском языке «окончательно не достигла той чткости противопоставления, которая характеризует современный язык»1.

4. Значение «частичной одновременности, когда событие, передаваемое с помощью глагола совершенного вида, "одномоментно" возникает на более широком временном фоне другой ситуации»2. (Всего 2 раза). Для присоединения придаточной части к главной используются следующие союзы:

Кузнецов П.С. Историческая грамматика русского языка. Морфология. – М.: Изд-во МГУ, 1953. – С. 250.

Скобликова Е.С. Современный русский язык. Синтаксис сложного предложения. – Самара.: Изд-во СамГПИ, 1993. – С.

73.

~гда: и ~гда хот"хq страньнии отъити възвhстиша qноши свои wтходъ (76) (1 раз, придаточная часть в препозиции);

"ко: и "ко бысть идыи пqтьмь • и воз"и ~го видhвы и … гла ~мq (98) (1 раз, придаточная часть в препозиции);

"ко же: и се же "ко же бh отъход# въ постьны" дни въ прhжh пещерq • и wттqдq пакы многашьды … wтход#аше ~динъ на реченqю село манастырьско (119) (1 раз, придаточная часть в интерпозиции).

В роли предикатов выступают:

форма аориста в главной части и причастие со связкой в аористе в придаточной части: и "ко бысть идыи пqтьмь • и воз"и ~го видhвы и … гла ~мq (98) (1 раз);

форма аориста в главной части и составное глагольное сказуемое, выраженное инфинитивом со связочным глаголом в имперфекте, в придаточной части: и ~гда хот"хq страньнии отъити възвhстиша qноши свои wтходъ (76) (1 раз);

Отличительной особенностью синтаксических конструкций с указанной семантикой является несовпадение грамматического времени предиката в главной и придаточной частях. Разные формы вида глагола-сказуемого характерны для таких предложений и в современном русском языке1.

5. Значение временного предела, ограничивающего совершение действия, названного в главной части, выражается придаточными предложениями, присоединнными к главным с помощью союза доньдеже (при полном отсутствии союза донелhже – средства связи, передающего аналогичный семантический оттенок): самъ чистъ с" твор" дондеже блженыи обличашети и (91); оць же нашь пребываше не подвижимъ ни въста" wт мhста того дондеже годъ бqд"ше qтрьнии (87); дондеже пакы бqд"ше чьрньць искqсьнъ • жити~мь чистъмь си • ти тъгда сподоб"шети и при"ти стqю скимq (89) (всего 16 раз:

13 раз наблюдается постпозиция, 3 раза – препозиция придаточной части).

Скобликова Е.С. Современный русский язык. Синтаксис сложного предложения. – Самара.: Изд-во СамГПИ, 1993. – С.

73.

Функцию предиката в главных и придаточных частях таких предложений могут выполнять:



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
Похожие работы:

«АРМЯНЕ КРАСНОДАРСКОГО КРАЯ В КОНТЕКСТЕ СОВРЕМЕННОЙ МИГРАЦИОННОЙ СИТУАЦИИ Михаил Савва 1. Статистика Армянская диаспора Краснодарского края относится к самым большим по численности региональным группам армянской этнической общности...»

«УДК 004.93:159.95 МОДЕЛЬ ФОРМАЛЬНОЙ ТЕОРИИ В ВИДЕ КОММУТАТИВНОЙ ПОЛУГРУППЫ ОБРАЗНЫХ КОНСТРУКЦИЙ О. В. Бисикало, И. А. Кравчук, А. А. Кириленко МОДЕЛЬ ФОРМАЛЬНОЇ ТЕОРІЇ У ВИГЛЯДІ КОМУТАТИВНОЇ НАПІВГРУПИ ОБРАЗНИХ КОНСТРУКЦІЙ О. В. Бісікало, І. А. Кравчук, Г. О. Кириленко FORMAL THEORY M...»

«УДК 811.161 Е.В. Тарасенко, канд. филол. наук, ст. преподаватель, 8-918-556-20-55, tarasenkoev@mail.ru (Россия, Таганрог, ТГПИ) К ВОПРОСУ О ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ ЭМОЦИЙ (НА МАТЕРИАЛЕ РЕЧИ МЛАДШЕГО ШКОЛЬНИКА) Посвящена анал...»

«ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ №6 1984 ЛАПТЕВА О. А. О ЯЗЫКОВЫХ ОСНОВАНИЯХ ВЫДЕЛЕНИЯ И РАЗГРАНИЧЕНИЯ РАЗНОВИДНОСТЕЙ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЛИТЕРАТУРНОГО ЯЗЫКА I. С момента становления функциональной стилистики как наукж о разновидностях литературного языка в конце 20-х годов вопрос о составе современного...»

«Хапаева Лилия Владимировна КОГНИТИВНЫЕ И ПРАГМАТИЧЕСКИЕ СТРАТЕГИИ ИМЕНОВАНИЯ ЕДИНИЦ ФЛОРЫ ( на материале карачаево-балкарского и русского языков) Специальность 10.02.19 – теория языка Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук НАЛЬЧИК Работа выполнена на кафедре немецкого языка ФГ...»

«Доклады международной конференции Диалог 2004 Жестовая речь – язык или знаковая система?1 А.Л. Воскресенский Специальная (коррекционная I и II видов) общеобразовательная школа-интернат № 101, Москва avosj@yandex.ru Рассматриваются особеннос...»

«Титульный лист методических Форма рекомендаций и указаний ФСО ПГУ 7.18.3/40 Министерство образования и науки Республики Казахстан Павлодарский государственный университет им. С. Торайгырова Кафедра русской филологии М...»

«91 Pazhuhesh-e Zabanha-ye Khareji, No. 35, Special Issue, Russian, 2007, pp. 91-101 Роль религии в духовном возрождении литературных героин Л.Т. Толстого Яхьяпур Марзие Доцент кафедры русского языка, факультет иностранных языков, Тегеранский университет, Иран (дата получения: 27/05/2...»

«Мартинович Г. А. Опыт сравнительного анализа коммуникативно-тематических полей (по роману А. С. Пушкина "Евгений Онегин") // Лексикология. Лексикография: (Русско-славянский цикл) / Отв. ред. Л. А. Ивашко, И С. Лутовинова; Русская диалектология / Отв. ред. В....»

«METHODS SEMANTIC FEATURE EXPRESSION FLOOR (KIND OF) IN KYRGYZ AND TURKISH LANGUAGES Sagynbaeva B. СПОСОБЫ ВЫРАЖЕНИЯ СЕМАНТИЧЕСКОГО ПРИЗНАКА ПОЛА (РОДА) В КЫРГЫЗСКОМ И ТУРЕЦКОМ ЯЗЫ...»

«Е.В. Рахилина, И.А. Прокофьева РОДСТВЕННЫЕ ЯЗЫКИ КАК ОБЪЕКТ ЛЕКСИЧЕСКОЙ ТИПОЛОГИИ: РУССКИЕ И ПОЛЬСКИЕ ГЛАГОЛЫ ВРАЩЕНИЯ Введение Для типологии главный интерес представляют повторяющиеся сво...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ЖУРНАЛ ОСНОВАН В 1952, ВЫХОДИТ 6 РАЗ В ГОД СЕНТЯБРЬ—ОКТЯБРЬ ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА" МОСКВА —1983 СОДЕРЖАНИЕ П а н ф и л о в ' В. 3. (Москва). Карл Маркс и основ...»

«Горчханова Танзила Хасултановна ЖАНР РАССКАЗА В ИНГУШСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. ИСТОКИ. СТАНОВЛЕНИЕ Специальность: 10.01.02 – литература народов Российской Федерации (ингушская литература) Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Москва – 2016 Работа выполнена в Отделе литера...»

«И.Л. Желнова (Астрахань) ЯЗЫК ДИПЛОМАТИИ В ЖАНРОВОЙ СИСТЕМЕ СОВРЕМЕННОГО РУССКОГО ЯЗЫКА По определению Г.Я. Солганика, функциональный стиль – это разновидность литературного языка, предназначенная для функционирования в определенной сфере челове...»

«Макулин Артем Владимирович Философия игры и игрорефлексика фантомного лидерства. 09.00.11 – Социальная философия Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук Архангельск – 2007 Работа выполнена в Государственном образовательном учреждении...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ПО ОБРАЗОВАНИЮ Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Уральский государственный университет им. А.М. Горького" ИОНЦ "Русский язык" филологический факультет кафедра современного...»

«УДК: 811.111 ПРОБЛЕМЫ ОПИСАНИЯ ЗНАЧЕНИЯ ПРЕДЛОГОВ И.С. Бороздина доцент каф. английской филологии кандидат филологических наук, доцент e-mail: Borozdina-Ira@mail.ru Курский государственный университет В статье анализируются основные проблемы исследования семантики предлогов, в час...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Тихоокеанский государственный университет" ПРОГРАММА вступительных испытаний в аспирантуру по...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Алтайская государственная академия образования имени В.М....»

«Звезда тренинга Олег Новоселов ЖЕНЩИНА УЧЕБНИК ДЛЯ МУЖЧИН Издательство АСТ Москва УДК 159.9 ББК 88.5 Н76 Новоселов, Олег.Женщина. Учебник для мужчин / Олег Новоселов. — Москва : Н7...»

«Н. С. ПОВАЛЯЕВА ОБРАЗ МЮЗИК-ХОЛЛА В НЕОВИКТОРИАНСКОМ РОМАНЕ МИНСК ИЗДАТЕЛЬСТВО "ЧЕТЫРЕ ЧЕТВЕРТИ" УДК 821.111.09 ББК 83.3(4англ) П42 Рецензент: доктор филологических наук, профессор кафедры русской литературы Белорусского государственного университета И. С. Скоропанова Поваляева, Н. С. П42 Образ мюзик-холла в неовикторианском рома...»

«ФИЛОЛОГИЯ И ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ УДК 81.374 ББК 81.2 Синелева Анастасия Васильевна кандидат филологических наук, доцент кафедра преподавания русского языка в других языковых средах Нижегородский государственный университет им.Н.И.Лобачевского г.Нижний Новгород Sineleva An...»








 
2017 www.doc.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные документы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.