WWW.DOC.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные документы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«Н.А. ТУПИКОВА ФОРМИРОВАНИЕ КАТЕГОРИИ ИН-ПЕРСОНАЛЬНОСТИ РУССКОГО ГЛАГОЛА Волгоград 1998 УДК 808.2-541.45(075.8) ББК81.411.2-0 Т85 ...»

-- [ Страница 1 ] --

МИНИСТЕРСТВО ОБЩЕГО И ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО

ОБРАЗОВАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

ВОЛГОГРАДСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

Н.А. ТУПИКОВА

ФОРМИРОВАНИЕ

КАТЕГОРИИ ИН-ПЕРСОНАЛЬНОСТИ

РУССКОГО ГЛАГОЛА

Волгоград 1998

УДК 808.2-541.45(075.8)

ББК81.411.2-0

Т85

Научный редактор Доктор филологических наук, профессор С.П.Лопушанская

Рецензенты:

доктор филологических наук, профессор О.Д.Митрофанова доктор филологических наук, профессор Э.А.Балалыкина доктор филологических наук, профессор М.Б.Борисова Печатается по решению библиотечно-издательского совета университета Тупикова Н.А.

Т85 Формирование категории ин-персональности русского глагола.

Волгоград: Издательство Волгоградского государственного университета, 1998. - 263 с.

ISBN 5-85534-193-3 В монографии рассматривается функционально-семантическая категория ин-персональности русского глагола; комплексному анализу подвергаются инфинитив, собственно безличные глаголы и личные глаголы в безличном употреблении, обнаруживающие способность выражать различную степень участия субъекта в описываемых событиях и являться средством реализации категориальных признаков инперсональности в текстах памятников XI-XIV, XV-XVII вв.

Предназначается для преподавателей вузов, студентов, аспирантов филологических факультетов.

ISBN 5-85534-193-3 © Н.А.Тупикова, 1998 © Издательство Волгоградского государственного университета, 1998

ВВЕДЕНИЕ

Различные подходы ученых к объяснению многих сложных и противоречивых вопросов в области истории и современного состояния русского глагола (Белоусов В.Н., 1982; Бирюлин Л.А., 1984; Васильев Л.М., 1981; Ваулина С.С., 1990; Иванов В.В., 1982; Клименко Л.П., 1990; Крысько В.Б., 1995; Кузнецова Э.В., 1980; Ломов А.М., 1977; Лопушанская С.П., 1975;

Пупынин Ю.А., 1991; Хабургаев Г.А., 1991; Храковский В.С., 1985;

Шарандин А.Л., 1992; Wehmeier H.-R., 1981; и др.) определили ряд дискуссионных проблем, решение которых становится возможным на базе новых достижений функциональной грамматики как особого направления в отечественном и зарубежном языкознании (см.: Бондарко А.В., 1971; 1978;

Гак В.Г., 1974; Золотова Г.А., 1973; 1982; Маслов Ю.С., 1984; Митрофанова О.Д., 1976; Сабанеева М.К., 1984; Слюcарева Н.А., 1981; 1986; Шелякин М.А., 1983; Dik S.C., 1979; Grammaire fonctionelle..., 1979; Halliday M., 1973;

Martinet А., 1975; Schmidt W., 1969; и др.). Известные работы в русле данного направления опираются, в свою очередь, на важнейшие философские и лингвистические концепции (Гумбольдт В. фон, 1984; Есперсен О., 1958;

Сепир Э., 1993; Пауль Г., 1960; Потебня А.А., 1913; Шахматов А.А., 1941;

Brentano F., 1874; Brunot F., 1936; Herbart J., 1813; и др.), признающие необходимость рассматривать реальную действительность в соотнесении с ее отражением в содержании языковых форм. Поиску языковых универсалий как свойств и закономерностей, присущих самим естественным языкам, и разработке соответствующего понятийного аппарата (см. об этом: Будагов Р.А., 1983; Гухман М.М., 1985; Колшанский Г.В., 1975; 1979; Панфилов В.З.,

1982) предшествовало отчетливое осознание того, что язык есть не только средство общения, но и необходимое условие осуществления процесса мышления. Сформулированное В. фон Гумбольдтом положение о единстве языка и мышления потребовало объяснения специфики взаимодействия обозначаемого и обозначающего. Процесс языковой категоризации мыслительного содержания нашел различную интерпретацию с логической и психологической точек зрения (ср.: Буслаев Ф.И., 1863; Греч Н.И., 1827;

Овсянико-Куликовский Д.Н., 1902; Потебня А.А., 1874; Becker K., 1827;

Klemensiewicz Z., 1953; Steintahl H., 1855; Szober S., 1923; Wundt W., 1904; и др.), в соответствии с социолого-психологическими представлениями о языке и в рамках идей структурализма (Бодуэн де Куртенэ И.А., 1963; Блумфильд Л., 1968; Соссюр Ф. де, 1933; Harris Z.S., 1951).

Стремление понять многообразные свойства языка лежит в основе научных поисков, направленных на выявление опосредствованной взаимосвязи семантики языка и неязыковой действительности через понятийные категории, которыми "передаются в самом языке понятия, существующие в данной общественной среде", и которые оказываются одновременно категориями сознания (действующие нормы которого проявляются в языке) и языковыми категориями (Мещанинов И.И., 1945б, 196-198; см. об этом также: Попов П.С., 1950, 7). Теория понятийных категорий, как известно, дала новый импульс к расширению круга изучаемых грамматикой объектов; выдвинула на первый план понимание грамматики как сложной системы соответствий между смыслами, составляющими содержание речи, и внешними формами выражения этих смыслов, формальными показателями (Щерба Л.В., 1974); способствовала совершенствованию тех подходов к исследованию содержательной стороны языка, которые базируются на представлении о постоянном живом взаимодействии, соприкосновении лексических и грамматических явлений (Виноградов В.В., 1969; 1975; 1986; Кубрякова Е.С., 1981; 1995; Маслов Ю.С., 1962; 1984; Милославский И.Г., 1981; Николаев Г.А., 1987;

Серебренников Б.А., 1983; Смирницкий А.И., 1955; Шведова Н.Ю., 1973;

1985; Шелякин М.А., 1987; Ярцева В.Н., 1968; и др.).

Описание языковых фактов, учитывающее морфологические и иные способы выражения значений, выступающих элементами более широких понятийных категорий (Бондарко А.В., 1971, 6-7; 1987а, 11), дает возможность проследить исторические изменения в содержании и объеме языковых категорий, отражающих изменение в степени развития некоторых форм и категорий мышления (Панфилов В.З., 1982, 120-121), раскрыть в процессе этих изменений взаимодействие различных семантических элементов высказывания и вычленить семантические категории грамматики как необходимые константы, определяющие выражение конкретных смыслов на основе регулярной представленности в содержании высказываний, в значениях языковых единиц и их разнообразных сочетаний (см.: Николаева Т.М., 1991; 1995; Теория функциональной грамматики, 1987; 1991; 1992;

Bondarko A.V., 1995).

Важным для такого комплексного рассмотрения средств, относящихся к разным языковым уровням, но объединенных на основе общности их семантических функций, является сочетание принципов описания "от семантики к ее формальному выражению" ("от функций к средствам") и "от формы к семантике" ("от средств к функциям") (Бондарко А.В., 1987а, 6;

Слюсарева Н.А., 1985, 10; Храковский В.С., 1994, 23). "Функция" как научное понятие при этом может иметь двоякий смысл: "... функция языковой единицы - это свойственная ей в языковой системе способность к выполнению определенного назначения и к соответствующему функционированию в речи; вместе с тем функция - результат функционирования, т.е. реализованное назначение, достигнутая в речи цель" (Бондарко А.В., 1987а, 8).

В русле обозначенного функционально-грамматического направления ориентация на адекватное обозначение всякой мыслительной категории, имеющей языковое выражение, требует выяснения многих концептуальных вопросов, касающихся содержания и системной организации выделяемых лингвистами лексико-грамматических, функционально-семантических и др.

единств, например, персональности, субъектности (см.: Бгашев В.Н., 1993;

Бессарабова Г.А., 1995; Никитевич В.М., 1962; Теория функциональной грамматики, 1991; 1992; Пупынин Ю.А., 1992а; Химик В.В., 1990; Юдин А.А., 1976; Richter J., 1983; Winter U., 1987; и др.). Обращение к диахроническому аспекту исследования, раскрывающему причины и закономерности формирования таких языковых феноменов, может снять ряд противоречий, возникающих при трактовке тех или иных явлений в системе языка.

Данная книга - расширенный и переработанный вариант спецкурса (см.:

Тупикова Н.А., 1993а), посвященного рассмотрению функциональносемантического единства языковых средств, обнаруживающих в языке XIXIV, XV - середины XVII вв. категориальное значение ин-персональности и способность выражать степень участия субъекта в описываемых событиях (термин С.П.Лопушанской, см.: 1988а, 76; 1990, 95).

Объектом исследования являются отношения между действием (состоянием) и субъектом действия (состояния), эксплицируемые на уровне функционирования словоформ. При этом имеется в виду зависимость реализации категориального значения ин-персональности от лексикосемантических особенностей языковых единиц в их отношении к другим единицам или группировкам в парадигматической системе и от контекстуальных условий употребления глагольных словоформ.

Термин ин-персональность вводится для рассмотрения условно принятой противопоставленности двух полевых структур - функциональносемантических категорий персональности::ин-персональности (см.:

Тупикова Н.А., 1992; 1994). Необходимость введения нового термина связана с традиционным использованием принятых в науке понятий персональный имперсональный по отношению к характеристике языковых средств, функционирующих в разных по составу предложениях и указывающих на соотнесенность либо несоотнесенность действия с грамматическим субъектом. При этом учитывается, что употребляемый русскими и зарубежными лингвистами термин impersonalis в соответствующем фонетическом оформлении (в нем. unpersnlich, во фр. impersonnel, в русск.

имперсональный и др.) закреплен за обозначением безличности (см.: Русская грамматика, 1982, I, 307; НРС, 846; СИВС, 1981, 612; ФРС, 444; GW, 990, 997).

Принципиально разграничивая в исследовании содержание понятий имперсональный и ин-персональный, мы имеем в виду прежде всего то, что безличность (имперсональность) выступает как составная часть выделяемой нами ФСК ин-персональности. Элемент ин-, описание функций которого в различных индоевропейских языках не входит в задачи данной диссертационной работы (см., напр.: СИВС, 1981, 645; и др.), употребляется в составе нового термина для указания на специфические способы реализации функционально-семантической категории ин-персональности русского глагола в высказывании. Такое использование аффикса, подчеркнутое дефисом, представляется возможным при наличии в русском языке фонематических колебаний (типа имбирь-инбирь) (ССЛ, I, 412) в словоформах, близких по морфонологическим характеристикам; кроме того, учитывается допустимое фонетической системой современного русского языка сочетание носового согласного н с губными б, п после гласного переднего ряда и (см.: Русская грамматика, 1982, I, 52), нашедшее отражение в морфонологической структуре некоторых новых терминов (см., напр.: инплано, инбридинг; ср.: в лат. in-plano, в англ. inbreeding) (СИС, 232, 238).

Исследование основных тенденций формирования функциональносемантической категории ин-персональности русского глагола обусловило выдвижение гипотезы о постепенном расширении позиций словоформ с инперсональным значением в процессе функционального взаимодействия полевых структур персональности::ин-персональности, которая базируется на положении о разрушении древних отношений в системе спрягаемых форм русского глагола и свертывании его личной парадигмы (см.: Лопушанская С.П., 1975).

Проверка выдвигаемой гипотезы представляется возможной при решении трех основных задач: во-первых, - в результате диахронического описания функционально-семантической категории ин-персональности русского глагола, которое позволяет определить эту категорию, установив характер противопоставленности ин-персональности и персональности на основе категориального признака - способности глагольных словоформ выражать отношения между действием (состоянием) и субъектом действия (состояния), имеющим/не имеющим статус подлежащего, и выявить условия нейтрализации названной оппозитивной противопоставленности; во-вторых,

- в процессе реконструкции полевой структуры ФСК ин-персональности русского глагола, описания ядерных и периферийных средств ее выражения в памятниках письменности XI - XIV, XV - середины XVII вв. с учетом парадигматических, синтагматических и функциональных свойств глагольных словоформ; в третьих, - на основе определения причин, которые обусловили становление в русском языке функционально-семантического единства языковых средств с общим значением ин-персональности.

Используемые методы анализа, направленные на изучение системной иерархической взаимосвязи конституентов в полевой структуре ФСК инперсональности, а также приемы, обеспечивающие надежный отбор, критический анализ языковых фактов, базируются прежде всего на тех методологических принципах, в основе которых лежит понимание языка как важнейшего средства общения и признание единства сущностного и функционального в языке (см.: Баранникова Л.И., 1982, 54-59; Будагов Р.А., 1983, 250-253; Кацнельсон С.Д., 1984, 3-12; Костомаров В.Г., 1971, 60-82;

1990; Слюсарева Н.А., 1981, 248; Солнцев В.М., 1977, 147), а также взаимосвязи таких фундаментальных свойств языка, как системность, социальность, исторический характер развития и психологическая сущность (Караулов Ю.Н., 1987, 21).

Разграничение в исследовательских целях материальной структуры языка и его общественного функционирования как двух диалектически взаимообусловленных, в реальной действительности не существующих в отрыве друг от друга сторон языка, обеспечивающих его деятельность, предполагает в то же время признание определенной зависимости процесса формирования и развития языка от его функционирования в тот или иной период истории и рассмотрение функциональных преобразований как причины структурных изменений в языке, которые, в свою очередь, вызываются социальным прогрессом говорящего коллектива людей (Аврорин В.А., 1975, 14-28).

Опираясь на принцип единства языка и мышления, необходимо учитывать взаимосвязь эволюционных процессов и речемыслительной деятельности человека, опосредствованное отражение в языке изменений в восприятии пространства и времени от конкретного к абстрактному, сложное взаимодействие конкретно-пространственных и абстрактнопространственных представлений об объективно-реальных формах бытия (Лопушанская С.П., 1975; 1990; 1994).

При этом, один из общих законов развития языка, состоящий в том, что из представлений более конкретных развиваются представления более абстрактные (Бодуэн де Куртенэ И.А., 1963, I, 57), не понимается упрощенно, поскольку соотношение конкретного и абстрактного в каждую историческую эпоху не остается неизменным (см.:

Будагов Р.А., 1983, 92-93) и одновременно с развитием языка в направлении к отвлеченности развивается способность его изображать конкретные явления (см.: Потебня А.А., 1958, 347).

В предлагаемой книге принимается такой подход к анализу языковых фактов, который находится в русле диахронических исследований, ставящих целью "обнаружить происхождение того или иного явления, наблюдаемого в каждом из языков" (Трубецкой Н.С., 1987, 37). Это, в свою очередь, связано с рассмотрением вопроса "не в смысле прослеживания отдельных этапов в развитии данных грамматических категорий в отдельных языках, а именно в смысле вскрытия общих линий, общих тенденций этого развития и попытки конкретного выявления внутренних законов, обусловивших это развитие" (Исаченко А.В., 1952-1955, 201). Труды А.А.Потебни, А.А.Шахматова, Ф.Ф.Фортунатова, И.А.Бодуэна де Куртенэ, В.В.Виноградова, в которых названный подход сочетается с методами тонкого и скрупулезного сопоставления частных языковых фактов и косвенных данных, позволили некоторым ученым выдвигать как важнейший принцип постепенного накопления нового качества в процессе языковой эволюции и считать языковые закономерности не суммой частных признаков, а результатом обобщения, синтеза самых разнообразных взаимодействующих явлений (Кузнецов П.С., 1961а; см. также: Георгиев Влад., 1969). Подобная направленность исследований может дать представление о протяженности во времени реальной истории языка, способствовать выявлению путей и причин языковых изменений (Журавлев В.К., Лопушанская С.П., 1980, 5). Данный подход не противоречит тем принципам, которые предполагаются при трактовке истории языка через ряд "синхронных срезов" (Барнет В., 1978, 134; Ломтев Т.П., 1976, 319-321), то есть при "строгой синхронизации выявленных фактов с изучаемым историческим периодом" (Древнерусская грамматика XII-XIII вв., 1995, 7), когда особое внимание обращается на последовательную смену состояний в развитии языковой системы.

Придерживаясь того научного направления, которое изучает взаимосвязь и взаимообусловленность изменений с целью установления общих тенденций в историческом развитии функционирующей системы языка, в рамках предпринятого исследования можно рассматривать материал, извлеченный из разножанровых источников XI - XIV, XV - середины XVII вв., как единые массивы фактов, при характеристике которых учитываются важнейшие этапы истории русского языка донационального периода (см.

об этом:

Ваулина С.С., 1991, 9).

Принимая во внимание дискуссионность вопроса о периодизации истории русского литературного языка и его хронологическом членении (Виноградов В.В., 1978б, 148-151; Горшков А.И., 1984, 56-57; Ковалевская Е.Г., 1992, 24Мещерский Н.А., 1981, 16-21; Успенский Б.А., 1987, 20-21; Филин Ф.П., 1981, 18, 91, 276-277; Хюттль-Фолтер Г., 1973, 29-47; Isaenko A.V., 1980, 214, 345-346), а также возможность комбинированной периодизации, совмещающей основные этапы развития письменного (литературного) языка и живой разговорной стихии (Борковский В.И., Кузнецов П.С., 1965, 32-33), считаем правомерным следуем традиции выделения "нижней границы" древнерусского языка - XI в. и важнейшего рубежа в его развитии - конца XIV в. (см.: Аванесов Р.И., Иванов В.В., 1982, 3-6; СДР XI-XIV, I, 1988, 8;

Улуханов И.С., 1972, 14-26). Под древнерусским литературным языком понимается тот письменно-литературный язык, который отражается в памятниках, написанных (созданных и переведенных) в Древней Руси независимо от их целевого назначения (см.: Мещерский Н.А., 1995, 34). При отграничении старорусского (среднерусского) периода, который связан с развитием языка великорусской народности эпохи возникновения и расцвета Московского государства, учитывается, что распад древнерусской народности и ее языка происходил приблизительно в XIII - XIV вв.; кроме того, имеются в виду существенные отличия восточнославянского языка "от того русского, который нам встречается в 17 столетии" (Isaenko A.V., 1980, 345-346), и переходный характер эпохи XVII века (см.: Лихачев Д.С., 1985, 261-269; 1986, 94-95, 108-110; см. также: Кречмер А., 1995, 109-113), со второй половины которого уже можно говорить о начальном этапе формирования языка русской нации (см.: Виноградов В.В., 1978б, 29-30, 151;

Ларин Б.А., 1975, 7; 1977, 166). Сказанное позволяет ограничить материал, относимый к старорусскому периоду донационального развития языка, рамками XV - середины XVII вв.

При анализе массива фактов в языке XI-XIV и XV - середины XVII вв. с точки зрения формирования средств выражения ФСК ин-персональности русского глагола мы опираемся на концепцию развития системы времен и наклонений, выдвинутую и обоснованную в трудах С.П.Лопушанской. В качестве значимого рассматривается положение о том, что взаимодействие конкретно-пространственного и абстрактно-пространственного представлений об объективно-реальных формах бытия (1975; 1990) находит опосредствованное отражение в способах языковой фиксации отношений между действием и субъектом.

Осмысление грамматики в плане понимания диалектики отношений обозначаемого и обозначающего связано в науке с осуществлением функционально-семантического подхода к изучению взаимовлияния разноуровневых средств, участвующих в выражении смысла высказывания на основе общности их семантических функций, с определением исторических изменений в тенденциях и результатах этого взаимодействия (см.: Бондарко А.В., 1983, 88-89; 1987а, 7).

Функциональные свойства лингвистических единиц выявляются в системе на уровне парадигматики, однако создаются и возникают они в контексте на уровне синтагматики (см.:

Булыгина Т.В., 1980; Бабенко Л.Г., 1989; Золотова Г.А., 1988; Митрофанова О.Д., 1975; Уфимцева А.А., 1980) и обнаруживаются через сочетаемость (формальную и семантическую) с другими единицами того же ранга (уровня), а нередко группируясь в блоки с единицами других уровней (Маслов Ю.С., 1968; Слюсарева Н.А., 1981). При функционировании словоформ единство формы и содержания проявляется в том, что "мы имеем дело с семантическим признаком, выражаемым не только данной грамматической формой, но и контекстом, а также лексическим значением слова" (Бондарко А.В., 1981а, 43), грамматическая форма выступает как один из участников актуализации данного значения. Исходя из того, что грамматика "не отделена от лексики, а наоборот, синкретична с ней" (Караулов Ю.Н., 1992, 6), можно говорить о целом комплексе средств в их речевом употреблении. Рассмотрение каждой языковой единицы как со стороны языка, так и со стороны речи (Соссюр Ф. де, 1933, 39, 42; см.

также:

Смирницкий А.И., 1957, 13), в свою очередь, основано на методологическом представлении о единстве, но не тождестве формы и содержания (Ломтев Т.П., 1976, 54-60), а также на признании приоритета содержательной стороны явления (см.: Щерба Л.В., 1957, 65). Семантический потенциал словоформы (см.: Балалыкина Э.А., 1993, 61, 74), синкретизм грамматических значений (см.: Кубрякова Е.С., 1995, 21-22; Николаев Г.А., 1987, 16) обусловливают вхождение каждой единицы языка как многомерного явления, признаки которого лежат в разных плоскостях (Адмони В.Г., 1964, 35), не менее чем в два системных противопоставления вне текста и в многолинейные связи в тексте (речи) (см. об этом: Лопушанская С.П., 1987, 3; 1990, 79-85).

Названные методологические принципы лежат в основе комплексной методики описания материала. Функционирование словоформ как средств выражения ин-персональности рассматривается нами в составе предложения как коммуникативной и предикативной единицы (Сиротинина О.Б., 1980,

133) и одновременно единицы текста - высказывания (Степанов Ю.С., 1995, 111). При анализе грамматических единиц во взаимодействии с элементами "среды" в процессе формирования речевого смысла используется метод "полевого структурирования" (Адмони В.Г., 1964, 49-51; Бондарко А.В., 1984, 25; 1995, 68; Иванова И.П., 1981, 125-129; Dane F., 1966, 9-21). Будучи системой особого типа, полевая структура, конституенты которой группируются по типу "центр (ядро) - периферия", в плане содержания представляет собой многоступенчатую иерархическую систему семантической вариативности, соотносительную с вариативностью средств формального выражения и имеющую взаимосвязи (пересечения) с другими полевыми структурами.

В данном исследовании использовано разграничение центральных и периферийных конституентов, характерное для персональности и инперсональности как полей моноцентрического структурного типа с целостным грамматическим ядром. При решении вопроса об отнесении тех или иных языковых единиц к средствам реализации ин-персональности учитывались синтетический и структурный подходы (см.: Апресян Ю.Д., 1967; Борисова М.Б., 1982; Кузнецов А.М., 1992) к анализу взаимодействия формального и содержательного в глагольной словоформе, применялась методика компонентного анализа (Кузнецова Э.В., 1980; 1989; Шмелев Д.Н.,

1973) с опорой на словарные дефиниции и контекстуального анализа как необходимого в диахроническом исследовании приема для воссоздания смысла древнерусского слова (Колесов В.В., 1986а, 14). Языковые данные подвергались качественно-статистической обработке на персональном компьютере в среде Windows.

Проверка концептуальных теоретических положений произведена на материале памятников древнерусской и старорусской письменности различной жанровой принадлежности; привлекались факты, зарегистрированные в Картотеке "Словаря древнерусского языка (XI-XIV вв.)", составленной и хранящейся в Институте русского языка им.

В.В.Виноградова РАН. В процессе лингвистического описания и сопоставления языковых единиц учитывались данные словарей древнерусского, современного русского языков, других славянских языков и т.

д. Использованы тексты Повести временных лет, Новгородской I летописи (по Синодальному списку), Новгородской II летописи (Архивской), Повести о Варлааме и Иоасафе, Жития Феодосия Печерского, Сказания о Борисе и Глебе, Жития Сергия Радонежского, Сказания Авраамия Палицына. Всего анализу подвергнуто более 10000 употреблений глагольных словоформ.

Обращение к памятникам делового и бытового содержания, вопрос о нормативности которых научной литературе дискуссионен (Виноградов В.В., 1978б; Зализняк А.А., 1995; Колесов В.В., 1986б; Ремнева М.Л., 1995;

Толстой Н.И., 1988; Успенский Б.А., 1994; Andrs Z., 1987; Shevelov G.Y., 1987; и др.), обусловлено тем, что деловой язык являлся одним из элементов формировавшегося древнерусского литературного языка (Виноградов В.В., 1978б, 24, 244), а также тем, что письменной фиксации деловой и бытовой речи могут быть свойственны признаки литературной грамотности и литературной обработки (см.: Виноградов В.В., 1978б, 259; Успенский Б.А., 1987, 70).

В русле выдвигаемой концепции впервые проанализирована функционально-семантическая категория ин-персональности русского глагола, дано ее определение, исследованы пути формирования и средства выражения в русском языке. Выявлены тенденции взаимодействия полевых структур персональности::ин-персональности, специфика которого и условия расширения позиций словоформ со значением ин-персональности, в отличие от других славянских языков, обнаруживают зависимость от процесса унификации времен и наклонений, свертывания парадигмы личных форм русского глагола.

В книге предложен новый подход к определению статуса инфинитива как ядерного средства, собственно безличных глаголов и личных глаголов в безличном употреблении как периферийных средств выражения функционально-семантической категории ин-персональности; обоснована категориальная противопоставленность персональности::ин-персональности русского глагола, базирующаяся на свойственной глаголу способности выражать отношение между действием (состоянием) и субъектом действия (состояния), имеющим/не имеющим статус подлежащего. Установленная специфика взаимодействия полевых структур названных функциональносемантических категорий позволила доказать зависимость расширения и укрепления позиций словоформ со значением ин-персональности от процесса разрушения древних отношений в системе личных форм русского глагола и охарактеризовать условия нейтрализации оппозитивной противопоставленности полевых структур функционально-семантических категорий персональности::ин-персональности. Раскрыта иерархия отношений основных конституентов полевой структуры ФСК инперсональности; систематизированы регулярные средства репрезентации ее категориальной семантики в текстах XI - XIV, XV - середины XVII вв.

Выявлено синтезирующее свойство независимого инфинитива, собственно безличных глаголов и личных глаголов в безличном употреблении выражать различную степень участия субъекта в описываемых событиях, а также сходство и различие их функциональных характеристик при актуализации в высказывании "высокой - средней - низкой - нулевой" степени участия субъекта в описываемых событиях.

На основе разграничения специфики безличности как сложившегося в системе языка компонента лексической семантики собственно безличных глаголов и как контекстуально обусловленного компонента лексического значения, реализуемого в процессе функционирования личных глаголов в безличном употреблении, определено место безличных глаголов в структуре ФСК ин-персональности и конкретизирован статус данных единиц в системе русского языка.

Необходимость решения поставленных задач обусловила структуру предлагаемой книги.

Ряд дискуссионных вопросов, связанных с проблематикой изучения функционально-семантических категорий в современной лингвистике, рассмотрен в п е р в о й г л а в е. Особое внимание при этом уделено характеристике основных подходов к выделению и описанию инперсональности русского глагола в диахронии, пониманию категорий лица, субъекта и подлежащего; определено соотношение полевых структур персональности::ин-персональности в плане содержания и в плане выражения.

Структура ФСК ин-персональности русского глагола разработана и представлена во в т о р о й г л а в е книги, в которой обоснован новый подход к определению статуса инфинитива как ядерного, собственно безличных глаголов и личных глаголов в безличном употреблении как периферийных конституентов реконструируемой категории.

Анализу ядерных и периферийных средств реализации категории персональности русского глагола в текстах памятников письменности XI XIV, XV - середины XVII вв. посвящена т р е т ь я г л а в а, материал которой дает возможность выявить роль глагольной словоформы в выражении прямого либо скрытого грамматического отношения к производителю действия в высказывании; при этом учитывается процесс свертывания системы личных глагольных форм в древнерусском языке.

Формирование в языке XI - XIV, XV - середины XVII вв. функциональносемантического единства языковых средств с общим значением инперсональности показано в ч е т в е р т о й г л а в е, где установлена специфика использования независимого инфинитива, собственно безличных глаголов и личных глаголов в безличном употреблении при выражении различной степени участия субъекта в описываемых событиях, даны критерии разграничения групп безличных глаголов, составляющих ближнюю либо дальнюю периферию рассматриваемой ФСК, выяснены условия расширения позиций словоформ со значением ин-персональности в процессе исторического взаимодействия полевых структур персональности::инперсональности русского глагола.

Изложение проблемных вопросов и результаты исследования могут служить базой для изучения ФСК ин-персональности применительно к последующему периоду развития русского литературного языка, использоваться при дальнейшей разработке теории функциональносемантического поля, взаимодействия грамматических единиц и речевой "среды" в плане диахронии и синхронии.

Новый подход к осмыслению системных и функциональных связей инфинитива, собственно безличных и личных глаголов в безличном употреблении с учетом исторической ретроспективы может найти отражение в вузовских курсах по современному русскому языку и его истории, в практике преподавания специальных дисциплин историко-лингвистического цикла, в лексикографической практике, а также на занятиях по русскому языку как иностранному при изучении лексики и грамматики. Основные положения исследования могут быть полезны студентам и преподавателям при изложении вопросов функциональной грамматики, развития и функционирования русского глагола.

Автор сердечно благодарит рецензентов книги - доктора филологических наук, профессора О.Д.Митрофанову, доктора филологических наук, профессора Э.А.Балалыкину и доктора филологических наук, профессора М.Б.Борисову, высказавших ценные замечания при прочтении рукописи, а также выражает особую благодарность научному редактору доктору филологических наук, профессору С.П.Лопушанской, чье заинтересованное внимание к первым наброскам и окончательному варианту этой работы имело решающее значение и было главным стимулом замершения и опубликования данной монографии.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПРОБЛЕМАТИКА ИН-ПЕРСОНАЛЬНОСТИ КАК

ФУНКЦИОНАЛЬНО-СЕМАНТИЧЕСКОЙ КАТЕГОРИИ

РУССКОГО ГЛАГОЛА

§ 1. Основные подходы к изучению функциональносемантических категорий в современной лингвистике.

Теория функционально-семантических категорий и полей, связанная в отечественном языкознании с именем А.В.Бондарко, опирается, как известно, на лингвистические традиции функционально-грамматического направления в России и за рубежом (Щерба Л.В., 1957; 1974; Якобсон Р.О., 1985; Frei H., 1929; и др.). Расширение возможностей функционального подхода, наблюдающееся в последние десятилетия (см. об этом: Гак В.Г., 1974;

Николаева Т.М., 1995; Слюсарева Н.А., 1984; 1986; Lehmann V., 1980), находит отражение в развитии функциональной грамматики, базирующейся на таких принципах исследования, которые способствуют выявлению глубинных семантических процессов, "скрытых" закономерностей, обусловленных сложной природой языка как средства общения (Васильев Л.М., 1981, 8-9), и обеспечивают возможность решения наиболее трудных теоретических вопросов (Ярцева В.Н., 1983, 21), затрагивающих проблемы соотношения разных языковых уровней с точки зрения их иерархии и взаимодействия для выражения одного содержания или для выполнения одной коммуникативной задачи (Маттуш Х.-Ю., 1983, 94).

Возможность выделения на речевом пространстве таких субзначений, которые могут манифестироваться разноуровневыми средствами и выявляться только в условиях коммуникативного акта (Алтабаева Е.В., 1995, 75-76; Николаева Т.М., 1991, 559; Leiss E., 1992), свидетельствует о существовании "уже как будто бы определившихся категорий" (Николаева Т.М., 1991, 559); их описание базируется на принципиальном признании существования общепонятийных содержательных категорий и на осознании объективной соотнесенности определенных форм языкового выражения с реальным процессом мыслительно-речевой деятельности (см.: Кацнельсон С.Д., 1984). Исследования, направленные на изучение взаимодействия разных сторон языка, показали, что частичная общность семантических функций может являться условием системной организации разноуровневых языковых единиц и основой формирования определенных языковых единств и категорий, регулирующих появление конкретных смыслов высказывания (см.: Бондарко А.В., 1987, 5-34).

Трактовка языковых явлений в истории отечественной и зарубежной науки связана с отождествлением логических и грамматических категорий либо утверждением их несовместимости (см.: Потебня А.А., 1874; Becker K., 1827; Steinthal H., 1855; Wundt W., 1904). Нетождественность названных феноменов А.А.Потебня, например, объясняет тем, что ни один язык "не может быть указом, где другому языку нужно два приема мысли, а где один" (Потебня А.А., 1958, 141). Г.Пауль считает, что понятийные (в терминологии младограмматиков "психологические") категории, существующие и функционирующие до и после возникновения семантических (грамматических) категорий, получают внешнее выражение в грамматической как застывшей ее форме и принимают различный облик в зависимости от индивидуального восприятия (Пауль Г., 1960).

Важным является осознание того, что логические (мыслительные) категории и языковые очень редко покрывают друг друга и почти никогда не совпадают, однако несомненно и то, что главные категории общечеловеческой логики лежат в основе языковых (грамматических) категорий (Вандриес Ж., 1937, 107, 112, 319; Будагов Р.А., 1994, 40-41).

Логические и грамматические категории как несовпадающие квалифицировал В.А.Богородицкий, отделяя грамматику от естественной логики ума ("науки логики"). Ученый при этом учитывал, что естественнологическим моментом мысли направляется процесс речи (1915, 173).

Отсутствие тождества при рассмотрении логических и грамматических категорий, не исключает понимания того, что степень мыслительного, понятийного содержания определяется степенью грамматической расчлененности выражения (см.: Алексеев М.Н., Колшанский Г.В., 1955;

Виноградов В.В., 1954; 1955; Колшанский Г.В., 1979; и др.).

Утверждение О.Есперсена (1958, 58-59) о внеязыковом характере понятийных категорий дает возможность рассматривать понятийные и семантические (языковые) категории в их соотношении.

Ряд ученых, разграничивая область "универсальной логики", то есть область, относящуюся к реальному миру, и область, относящуюся к миру грамматики, считают понятийные категории независимыми от грамматических. При этом, по их мнению, каждый язык располагает своими средствами выражения любой понятийной категории, которые в разных языках могут не совпадать (Апресян Ю.Д., 1966, 21). В русле такой трактовки разделяют семантические категории как языковые, базирующиеся на десигнатных частях языковых знаков, и категории понятийной сферы как ментальный субстрат языковой сферы (Худяков А.А., 1991, 128).

Возможность генетического предшествования понятийных категорий семантическим как мыслительное речевому говорит в пользу нетождественности рассматриваемых явлений, поскольку первые могут квалифицироваться как стабильный, устойчивый когнитивный слепок с внеязыкового мира, а вторые относятся к явлениям языка вообще (если иметь в виду "глубинную семантику") либо конкретного языка в частности (Худяков А.А., 1991, 130-132).

Нетождественность названных феноменов не исключает рассмотрения их в качестве категорий одного порядка. Будучи продуктом отвлеченного человеческого мышления, понятийные (логические) категории как универсальные в случае их системного выражения языковыми средствами следует, по мнению некоторых ученых, квалифицировать как семантические (Троянов В.И., 1987, 4).

Не всегда четкое отграничение понятийных, логических категорий от семантических, отмеченное О.Есперсеном (1968, 60), обнаруживается в том, что понятие, стоящее за грамматическим явлением, может оказываться неуловимым; это делает возможным рассматривать понятийные категории в качестве двунаправленных, соединяющего элемента, который связывает языковой материал с общим строем человеческого мышления, с категориями логики и психологии (см.: Мещанинов И.И., 1945а). Термин понятийные категории, появившийся в работах И.И.Мещанинова в середине 40-х годов, вошел в научный оборот как новая для традиций отечественного языкознания единица лингвистического описания (см.: Гухман М.М., 1985, 3).

Встречающееся сходное понятие в толкованиях Л.Ельмслева (catgorie de notion) и О.Есперсена (national of logical categories) (Есперсен О., 1958;

Hjelmslev L., 1953) получает в работах И.И.Мещанинова оригинальное осмысление как компонент иерархической системы грамматическое понятие

- грамматическая категория - понятийная категория.

Противопоставляя уровень обобщенных языковых значений (понятийные категории) уровню структурных единиц конкретного языка (грамматические категории), то есть универсальное конкретному, материализованному в грамматических категориях соответствующего языка, И.И.Мещанинов считал, что системность выявления понятийной категории является существенным ее дифференциальным признаком. В концепции ученого понятийные категории связаны с объективной действительностью через универсальные законы и категории мышления; будучи также и категориями сознания, они в том или ином виде выражаются в языке, выявляются в нем и оказываются тем самым также и языковыми категориями (Мещанинов И.И., 1945б, 195-198). Обоснование того, что, понятийные категории остаются в числе языковых категорий, хотя и являются отразителями в языке действующих норм сознания, отличает теоретические построения И.И.Мещанинова от концепции, сложившейся в трудах О.Есперсена и др.

Подчеркивая иерархию отношений понятийных категорий, грамматических понятий и категорий, ученый писал: "Все, что получает в языке свое грамматическое выражение, становится грамматическим понятием" (Мещанинов И.И., 1945б, 196). Грамматическими же понятиями, в свою очередь, становятся те понятийные категории, которые выявляются синтаксически и морфологически, получая в языке, в строе морфологии и синтаксиса свою грамматическую форму; система грамматических форм, по мнению И.И.Мещанинова, позволяет говорить о выделении грамматических категорий, которые являются лишь частью грамматически выраженных понятий, наличествующих в языке (там же, 196-197).

Выделение понятийных категорий, соотнесенных с соответствующими грамматическими понятиями, и важнейшие стороны учения И.И.Мещанинова, связанные с разработкой методики анализа, направленного на выявление сущности языка, с анализом форм реализации языковых категорий, имеют особое значение для функционально-грамматических исследований.

Рассматривая понятийные категории "в языковой проекции", А.В.Бондарко считает, что языковые семантические функции выступают как значения, "привязанные" к определенным морфологическим, синтаксическим, словообразовательным и лексическим средствам или их конкретным комбинациям в данном языке, и являются результатом процесса языковой интерпретации понятийных категорий (1978, 72-73). Связь между понятийными категориями как элементами смыслов, которые нужно выразить, и языковыми семантическими функциями постоянно актуализируется в речи, в конкретном высказывании.

Понятийные категории обладают определенной самостоятельностью, соотносясь не с одним, а с несколькими языковыми средствами; в свою очередь, языковые семантические функции являются результатом определенного преобразования понятийных категорий, в процессе языковой семантической интерпретации которых осуществляется взаимодействие элементов разных уровней и происходит интеграция языковых семантических функций, не сводимая к сумме отдельных функций, а связанная с взаимодействием функций отдельных элементов (Бондарко А.В., 1978, 82-83, 88-89). Все это позволяет заключить, что отражение отношений реальной действительности в понятийных категориях имеет непрямой характер, опосредствованный языком.

Соотношение мыслительного (понятийного) и языкового содержания осмысливается учеными в русле проблемы соотношения концептуальной и языковой модели мира (Балли Ш., 1961; Brunot F., 1936); при этом как правило не оспаривается положение о том, что в формировании картины мира язык выступает лишь формой выражения понятийного (мыслительноабстрактного) содержания, добытого человеком в процессе теоретической и практической деятельности (Колшанский Г.В., 1990), а содержание языковой модели мира, включая в себя содержание концептуальной модели, имеет также и собственно языковую, "дополнительную информацию о мире" (см.:

Толстая С.М., 1994).

Соотношение понятийной и языковой картины мира отражается в существовании глубинного (отвлеченно-понятийного) семантического уровня и поверхностного (конкретно-языкового). Изучение данного соотношения (см. об этом: Гулыга Е.В., Шендельс Е.И., 1969; Морковкин В.В., 1977) связано с попытками разграничить семантические и грамматические категории, категории "скрытой" и "явной" грамматики.

Отечественные и зарубежные языковеды неоднократно обращали внимание на языковое выявление содержащихся в мысли категорий, не имеющих самостоятельного выражения в специальной системе грамматических форм и реализующихся при посредстве сочетающихся в контексте словесных знаков.

Истолкование понятийных категорий как явлений глубинного уровня, "скрытой грамматики" в разной терминологии можно найти в трудах А.А.Потебни (1977), Ф.Брюно (1936), Э.Сепира (1993), Л.В.Щербы (1957), Э.Кошмидера (1962) и др. Согласно идее "скрытой грамматики" языковое содержание оформляется не только с помощью грамматических средств, но и внешне не выраженных семантических категорий, выполняющих функцию грамматических значений (см.: Васильев Л.М., 1985, 41; Кацнельсон С.Д., 1972, 79; и др.). В отношении понятийных категорий ученые считают возможным говорить об универсальности, независимости от случайных факторов, что является следствием их внеязыкового характера (Апресян Ю.Д., 1966, 21-22).

Описание способов выражения в языке одного понятийного содержания (Бондарко А.В., 1971; 1978; 1995а; Панфилов В.З., 1977; Писаркова К., 1974;

Schmidt W., 1969; и др.), рассмотрение межуровневых семантических объединений, охватывающих лексические, словообразовательные, морфологические, синтаксические, интонационные средства, оформляющие однотипное содержание (Долгих Н.Г., 1973; Караулов Ю.Н., 1972; Шелякин М.А., 1983; Щур Г.С., 1974), разноуровневых средств, группирующихся на основе семантического принципа (Беркетова З.В., 1995; Ваулина С.С., 1990;

Ломов А.М., 1977; Слюсарева Н.А., 1986; Чечулина Л.С., 1995; Шведова Н.Ю., 1985; и др.), связано с важнейшей задачей языкознания - изучением семантической системы языка и ее функционирования. Трактовка специфики взаимодействия разнородных элементов на функциональной основе ставит ученых перед необходимостью определить свой подход к проблеме соотношения мыслительного (логического, психологического) и языкового.

Важную роль при этом играют представления о языковой семантической функции, выполняемой грамматическими формами и взаимодействующими с ними неграмматическими средствами, а также признание того, что грамматические категории (функции) меняются от языка к языку и в каждом языке имеют свойственную ему специфику (Апресян Ю.Д., 1966; см.

также:

Kaala J., 1985).

Функциональное направление в грамматике, избравшее предметом анализа грамматическую семантику в ее отношении к смыслу высказывания, связано с общей проблематикой соотношения значения и функции. При этом значение рассматривается как системно-языковая основа для реализующейся в речи функции, а в семантике анализируемого объекта различаются аспект значения (собственно языковое содержание) и аспект смысла (содержание мыслительное) (Бондарко А.В., 1987б; 1992, 16-18; 1994, 41).

Разграничение формы и содержания, значения и смысла, особенно актуальное в связи с развитием функциональной грамматики, имеет глубокие корни в трудах отечественных языковедов, изучавших языковые единицы и закономерности их использования с учетом принципа "от формы к значению". Так, Ф.И.Буслаев, представлявший, вслед за В. фон Гумбольдтом и К.Беккером, язык в качестве живого организма, стремился объяснить смысл каждого слова, грамматической формы, исходя из того, что отношения языковых единиц дополняют друг друга, образуют единое целое, дающее, в свою очередь, смысл и значение каждому из членов построения языка (Буслаев Ф.И., 1959). Важным этапом исследований форм языка со свойственными им значениями и вытекающими из этого функциями являются работы К.С.Аксакова, Ф.Ф.Фортунатова, по-разному рассматривавших специфику "формального значения" и зависимость грамматических категорий от формальной выраженности слов (Аксаков К.С., 1860; Фортунатов Ф.Ф., I, 1956). Не смешивал форму и значение Н.П.Некрасов; он предлагал для их разграничения идти от значения формы к значениям ее разнообразного употребления (1865).

На содержательных категориях, как известно, базируется грамматическая теория А.А.Потебни, рассматривающая значения слов с точки зрения их внутренней формы, "способа представления внеязыкового содержания" (1958, 47). В подходе к грамматическим явлениям А.А.Шахматов учитывал мыслительно-психологический процесс коммуникации. Как пишет А.В.Бондарко, ученый в своих рассуждениях часто следовал от семантики к разным средствам и способам ее языкового обнаружения, стремясь определить "скрытую категориальность" в языке (Шахматов А.А., 1941, 434см.: Бондарко А.В., 1978, 20-21). Показать на каком-нибудь одном факте и найти разнообразные явления языка, свидетельствующие о том, что язык всеми доступными ему средствами стремится выразить какое-либо значение, считал возможным и необходимым для языковеда А.М.Пешковский (1956, 49).

Теоретические замечания И.А.Бодуэна де Куртенэ "о потаенных языковых представлениях", которые в каждый момент жизни каждого языка "дремлют" в зачаточном виде, поскольку недостает еще "особых экспонентов", свидетельствуют о возможности раскрыть отношение "языкового мышления" и "языкового знания" к "внеязыковым семантическим представлениям" (Бодуэн де Куртенэ И.А., 1963, II, 83-84). Связь мыслительного содержания с формами языка лежит, как считал Л.В.Щерба, в основе идеи "активного" синтаксиса и построения "идеологической грамматики", исходящей из семантической стороны, независимой от конкретного языка (1974). Сходное осмысление проблемы определения семантики языковой единицы через рассмотрение понятия в языковом оформлении встречается в работах А.И. Смирницкого (1959).

Развивая традиции в области изучения закономерностей функционирования форм слов, В.В.Виноградов в содержательнофункциональной по своему характеру грамматической концепции рассматривал соотношение формы и функции, опираясь на выявление взаимосвязи грамматических категорий и категорий мышления, национальной специфики языка, выступал против превращения грамматики в каталог внешних форм речи или в отвлеченное описание элементарных логических категорий, обнаруживаемых в языке (1986).

Вопросы сложного взаимодействия значений, функций, отношений в области языкового содержания, характер корреляции плана выражения и плана содержания находят различное освещение в трудах отечественных языковедов, реализующих функциональный подход к характеристике языковых единиц (см.: Адмони В.Г., 1979; Ахманова О.С., 1957; Виноградов В.В., 1969; Звегинцев В.А., 1957; Кузнецова Э.В., 1983; Лопушанская С.П., 1981; Собинникова В.И., 1964; Торопцев И.С., 1975; Уфимцева А.А., 1980;

Храковский В.С., 1990; Ярцева В.Н., 1968; и др.). Осуществляя описание по принципу "от функции к средствам" и "от средств к функциям", ученые так или иначе исходят из дифференциации разных уровней или аспектов существования и описания грамматических единиц - абстрактнограмматической системы языка, лексической реализации элементов грамматической системы и функционирования словоформ. При этом уровень функционирования словоформ, рассматриваемый учеными, является неоднородным: в одних случаях обращается внимание на словосочетание, в других - словоформа анализируется в рамках высказывания, в третьих - в еще более широком контексте (Бондарко А.В., 1980, 9). Значение глагольной словоформы, определяемой как сложное, комплексное явление (Распопов И.П., 1976, 138; Милославский И.Г., 1981, 9), обнаруживается в процессе ее функционирования и выражается не только данной грамматической формой, ее лексическим значением, но и контекстом. Изучение закономерностей функционирования словоформ как одного из уровней функционирования языка (Бондарко А.В., 1980, 28; 1981, 43) является одним из способов исследования слова и его функции.

Отражением многомерности и многоаспектности речемыслительных процессов при осмыслении системно-структурных и функциональных свойств языка является выделение признаков таких языковых единств, которые имеют смешанный лексико-грамматический характер (см., напр.:

Виноградов В.В., 1975, 53-87). Взаимосвязь языковой и понятийной категориальности в их соотнесенности, выявляемая при разноуровневом анализе строя языка находит различное терминологическое обозначение в современных исследованиях: грамматико-лексические поля (Гулыга Е.В., Шендельс Е.И., 1969), функционально-семантические категории и поля (Бондарко А.В., 1971; 1984; Ваулина С.С., 1993; Кильдибекова Т.А., 1984;

Кондзеля Е.С., 1991; Ховалкина А.А., 1994; Химик В.В., 1986; Шелякин М.А., 1983; Wehmeier H.-R., 1981; и др.), функциональные подсистемы (Ломов А.М., 1977), семантические комплексы (Шведова Н.Ю., 1985), лексико-грамматические категории, поля (Кокова А.В., 1993; Троянов В.И., 1987), структурно-семантические категории (Кондратьева Г.Н., 1994) и др.

Введение в научный оборот термина функционально-семантическая категория (Бондарко А.В., 1971, 8) позволило разграничить морфологический и семантико-категориальный аспекты изучения языка на функциональной основе, а также обозначить способ группировки языкового материала по содержательному принципу с учетом внеязыковых факторов и специфики употребления функциональных вариантов. Данное понятие определяется А.В.Бондарко как система разноуровневых средств, способных взаимодействовать для выполнения определенных семантических функций (1971; см.

также: Richter J., 1983), и используется в рамках концепции, опирающейся на грамматическую (морфологическую) категорию как центр (ядро), вокруг которого группируются другие, периферийные языковые средства (Бондарко А.В., 1984, 58); в отличие от логоцентричности классических грамматик, ориентированных на языковые уровни, функциональная грамматика и ее подходы учитывают целый набор явлений:

с отчетливо просматривающимся ядром и размытой периферией (см. об этом:

Николаева Т.М., 1995, 68-69). При этом выделяемые в русском языке категории имеют сложную систему значений, которой свойственна не менее сложная система способов их выражения (Ваулина С.С., 1988; Вороновская И.В., 1985; Жданова О.П., 1989; Кильдибекова Т.А., 1984; Химик В.В., 1990;

Чеснокова Л.Д., 1977; 1992; Чечулина Л.С., 1995; и др.).

Неодинаковое участие морфологических категорий в формировании рассматриваемых семантических единств (Бондарко А.В., 1978) позволяет исследователям квалифицировать ряд выделяемых в языке ФСК как категорий с семантическим, а не морфологическим ядром (Бек В., 1979), относить их к области "скрытой грамматики" (Кильдибекова Т.А., 1984, 11;

Троянов В.И., 1987, 3-5), рассматривать имплицитное выражение некатегориальных значений как результат проявления внутренних связей между явлениями разных уровней.

Большая или меньшая определенность в истолковании функциональносемантических категорий обусловлена в некотором роде спецификой каждого конкретного языка, который через глобальную семантическую систему отображает единую природу мира в концептуальном аппарате и понятийной системе языковой личности (термин см.: Караулов Ю.Н., 1987).

Универсальные смыслы, закрепленные за разными единицами языковой системы (Докулил М., 1967) и комбинируемые с разной степенью сложности в языковых единицах и комплексах единиц, отражают движение человеческой мысли, зафиксированное в языке, в речевых актах, воплощающих индивидуальное видение мира (см.: Кауль М.Р., 1993, 38-39;

Колшанский Г.В., 1980, 102-103; 1991, 24; Сиротинина О.Б., 1996, 4).

Отсутствие специализированных морфологических форм выражения грамматической семантики и разноуровневый характер феномена функционально-семантической категории дает возможность наряду с этим термином использовать также иные обозначения, например, лексикограмматическая категория (Троянов В.И., 1987). В ряде работ отсутствие четких дифференцирующих различий между семантической и функционально-семантической категориями (Бессарабова Г.А., 1995;

Косеска-Тошева В., Гаргов Г., 1990) оправдано анализом языковых фактов, базирующимся на принципе их функционального объединения и семантического инварианта. Семантическая категория, рассматриваемая на функционально-семантической основе, может квалифицироваться как функционально-семантическая (Ваулина С.С., 1990, 35-37; Щаднева В., 1977, 61). Разграничение грамматических категорий, имеющих только специализированные формальные средства выражения (структурную доминанту) и реализуемых посредством системы формальных специализированных, а также неспециализированных структурных средств языка (категорий с семантической доминантой), дает возможность говорить о функционально-семантических единствах языковых средств как о структурно-семантических категориях (Кондратьева Г.Н., 1994). Принцип объединения разноуровневых способов выражения одного семантического содержания, лежащий в основе теории ФСК, используется учеными также при анализе целостного текста, что позволяет выделять, например, функционально-семантические классы стереотипных коммуникатов (Кюрегян А.Г., 1993, 73, 78) и др.

Отмеченная терминологическая разноплановость в обозначении "группировок" языковых единиц связана, как представляется, с интерпретацией рассматриваемых объединений либо на основе общности выражаемого ими значения (то есть по семантическому принципу), общности выполняемых языковыми элементами функций (по функциональному принципу) либо на основе комбинации названных подходов (по функционально-семантическому принципу) (см.: Попова З.Д., Стернин И.А., Беляева Е.И., 1989, 4).

Идея упорядоченного множества взаимодействующих на функциональносемантической основе языковых средств и их полевой системно-структурной организации как сильно, так и слабо центрированного типа выдвинула на первый план необходимость употребления, наряду с термином ФСК, термина функционально-семантическое поле (=ФСП) (Бондарко А.В., 1976, 5; 1984, 61-62).

Термин поле широко используется в лингвистике применительно к одноуровневым и разноуровневым языковым группировкам.

В пределах лексической системы выделяются тематические, семантические, лексикосемантические группы слов, объединенные на основе понятийного, предметного или функционального сходства обозначаемых явлений (см.:

Бабенко Л.Г., 1980; 1989; Буйленко С.М., 1995; Васильев Л.М., 1981; Долгих Н.Г., 1973; Караулов Ю.Н., 1972; Левицкий В.В., 1988; Попова З.Д., Стернин И.А., 1984; Слесарева И.П., 1980; Уфимцева А.А., 1962; и др.);

межчастеречные семантические поля, включающие содержательно сходные слова разных частей речи, языковые средства, принадлежащие к разным грамматическим классам (Гайсина Р.М., 1981; 1988; Duchaek O., 1960);

функциональные классы, функционально-семантические поля (Кузнецова Э.В., 1982; 1989; и др.).

Рассмотрение языковых элементов, имеющих сходное понятийное содержание, как конституентов, объединенных по принципу "языкового поля" (Sprachliches Feld) берет начало в работах В. Порцига, Г.Ипсена, Й.Трира (см. об этом: Жирмунский В.М., 1958; Щур Г.С., 1981; Trier J., 1932).

В теории Й.Трира, в частности, важным является то, что в сознании говорящего или слушающего слова связаны друг с другом по смыслу; группа родственных смыслов (Sinnverwandte) или некоторая смысловая сфера (Sinnbezirk) и является языковым полем (Trier J., 1932).

Принцип системности, лежащий в основе полевых исследований, способствовал развитию того направления современной лингвистики, которое ставит своей задачей создание, наряду с уровневой, функциональносемантической модели языковой системы и дальнейший поиск методов ее адекватного описания. В соответствии с предлагаемой моделью язык предстает как функционирующая система, в которой постоянно происходит перестройка элементов и отношений между ними (см.: Виноградов В.В., 1975; Жирмунский В.М., 1958; Кацнельсон С.Д., 1972; Пупынин Ю.А., 1992б; Храковский В.С., 1985; Худяков А.А., 1991; Mller D., 1983).

Семантическое поле, имеющее определенное соответствие в структуре мышления носителя языка и представленное различными частями речи, может выявляться на основании лингвистических и нелингвистических критериев (Караулов Ю.Н., 1976, 175; Щур Г.С., 1981, 145). Принцип инвариантности, положенный в основу лингвистической теории поля, позволяет считать поля способом организации, существования лингвистических элементов. Такой подход свидетельствует об объективной и материальной природе рассматриваемых объединений, что позволяет отграничить функционально-семантические поля от понятийных и ассоциативных (Щур Г.С., 1981, 146). Термин поле может использоваться как родовой по отношению к отдельным видам группировок, имеющих полевую структуру, то есть обозначать не языковое единство, а принцип ее организации (Попова З.Д., Стернин И.А., Беляева Е.И., 1989, 8). Подчеркивая сложность и многослойность парадигматических отношений, В.В.Виноградов писал, что смысловые явления в языке образуют внутренне связанные ряды, основанные на общем элементе, признаке, и соотносятся прежде всего внутри этих рядов, которые, в свою очередь, являются членами рядов высшего порядка; данные ряды, считал ученый, не только соотносительны, но и взаимосвязаны, взаимозависимы (Виноградов В.В., 1975, 295-312).

Понятие ФСП как языкового функционально-семантического единства (Бондарко А.В., 1984, 22-24) выдвигает на передний план идею группировки взаимодействующих на семантико-функциональной основе языковых средств и их системно-структурной организации. Семантическая категория, лежащая в основе такого объединения, квалифицируется как семантический инвариант, который синтезирует разнородные языковые средства и обусловливает их взаимодействие. Семантическая категория, пишет Т.М.Николаева, формирует ФСП посредством гетерогенных по уровневой принадлежности единиц (1995, 69-70). То, что один и тот же экстралингвистический элемент может обозначаться разными средствами (см.: Гак В.Г., 1977, 236-242, 262), свидетельствует о глубинной идентичности значимых элементов языка.

Соотношение понятий ФСП и ФСК рассматривается учеными поразному. По мнению А.В.Бондарко, функционально-семантическое поле имеет тот же предмет исследования, что и функционально-семантическая категория, но выступает как модель, предполагающая условное пространство, в котором намечается конфигурация центральных и периферийных конституентов, выделяются сферы пересечения с другими полями (1984, 22). Наличие у языковых средств, входящих в данную группировку, общих инвариантных семантических функций и специфика структуры, в которой определяющую роль играет членение на центр (ядро) и периферию, не исчерпывают специфики ФСП, чертами которого являются также взаимодействие однородных и разнородных элементов (прежде всего лексических и грамматических), постепенные переходы между конституентами данной группировки и разными группировками, частичное их пересечение и наличие "общих сегментов" (Бондарко А.В., 1976, 8).

Принципиальное значение для выделения, описания и определения семантических границ таких единств, которые квалифицируются как поле, имеет, считает М.А.Шелякин, "скрытая грамматика", та область проявления грамматической категории, где семантические признаки языковых единиц являются одноплановыми с грамматическими значениями (1983, 4).

Поле может пониматься в качестве основного принципа организации структуры ФСК (Ваулина С.С., 1990, 67) или как область употребления средств функционально-семантической категории (Радзиховская В.К., 1995, 88). Будучи системой разноуровневых средств, ФСП может базироваться на семантических актуализационных категориях, определяемых некоторыми учеными как функционально-семантические (Бессарабова Г.А., 1995, 6).

Изучение системы строевых единиц языка, предназначенной для выполнения какой-либо функции, обусловливающей взаимодействие этих единиц, связывается также в ряде работ с функционально-семантической категорией как основой функционально-семантического поля (Заметалина М.Н., 1995, 6Троянов В.И., 1987, 4; и др.). В то же время понятия функциональносемантическая категория и функционально-семантическое поле могут использоваться недифференцированно, применительно к одному объекту анализа (Ховалкина А.А., 1994).

Принятый в данной работе термин функционально-семантическая категория дает возможность учесть семантико-категориальный аспект исследования языковых средств со значением ин-персональности и соотнести названное функционально-семантическое единство с понятием полевая структура ФСК, имея в виду способ существования, принцип иерархической организации единиц языка.

Определение основных подходов к выделению и описанию ФСК ин-персональности русского глагола в диахронии с применением методики "полевого структурирования" базируется на признании того, что развитие грамматического строя не является прямолинейным, может сопровождаться перегруппировкой языковых единиц в пределах имеющихся грамматических форм, в отдельных случаях - утратой морфологических средств, заменой, расширением их функций (см.:

Георгиева В.Л., 1968, 159; Лопушанская С.П., 1994, 241-242).

Строгое разграничение диахронического и синхронического аспектов в языке (Соссюр Ф. де, 1933) и признание их неразрывности (Барнет В., 1978) способствовали развитию и углублению тех исторически сложившихся научных представлений о закономерностях развития и взаимосвязи мыслительных структур с системой средств выражения (см.: Гумбольдт В.

фон, 1985; Bopp F., 1816), которые глубоко изменили характер теоретических размышлений о природе языка как социального явления.

Одним из способов осмысления термина "диахрония", определившим его понимание как развития языка на протяжении определенного отрезка времени (Маслов Ю.С., 1987, 4; Степанов Ю.С., 1966, 226; и др.), является предложенное И.А.Бодуэном де Куртенэ разграничение истории и развития как последовательности однородных, но разных явлений во времени и как непрерывной и непрестанной протяженности однородных, но разных явлений (1963, 249-252). Понимание исторической природы языка, не исключавшее различное отношение ученых к необходимости исторического истолкования языковых категорий и процессов (Балли Ш., 1955, 32-35;

Реформатский А.А., 1973, 97), а также к изучению системы языка не изолированно от ее прошлых состояний и от всего ее исторического прошлого (Мейе А., 1965; Сепир Э., 1993; Kiparsky V., 1975; Schleicher A., 1850; и др.), выдвинуло на первый план проблему сущности синхронии и диахронии, их соотношения (см.: Будагов Р.А., 1983, 63-64; Косериу Э., 1963, 143-346; и др.).

Еще В. фон Гумбольдт, рассматривая язык как нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее, говорил о качественных преобразованиях в процессе исторического развития; не только новое расширяет ресурсы языка, считал ученый, но и старое, выбывая из языка, "изливает свой прежний дух на новые преобразования" (см.

об этом:

Звегинцев В.А., 1964, 91-92).

В качестве важнейшей задачи диахронических исследований, исходя из того, что развитие языка происходит именно тогда, когда он функционирует и что важнейшим фактором, обусловливающим функционирование языка, является постоянное и глубокое взаимодействие системы и истории, выдвигается конкретное обоснование принципа, намеченного В. фон Гумбольдтом и А.А.Потебней: как самый процесс "разрушения старого" создает предпосылки для "создания нового" (см.: Будагов Р.А., 1983, 80-81).

Постепенное накопление элементов нового качества в системе прежнего состояния языка позволяет рассматривать систему языка в целом и в частях динамически, в движении и развитии, с учетом имманентных тенденций ее исторического развития (Жирмунский В.М., 1958, 47, 50; Isaenko A.V., 1962, 2).

По мнению исследователей, восприятие движения существует также и в синхронном аспекте. "Дать синхронное изображение определенного языка, писал А.В.Исаченко, - значит увидеть состояние в его движении и движение в хорошо упорядоченной системе" (1962, 3). Р.О.Якобсон считал вредной и призрачной иллюзию о пропасти, разделяющей проблемы синхронии и диахронии (1985, 130). Такой методологический подход основан, с одной стороны, на противопоставлении синхронии и диахронии как одном из основных принципов современной лингвистики, а с другой стороны, - на признании неразрывности синхронии и диахронии (Бодуэн де Куртенэ И.А., 1963, 396, 370; Будагов Р.А., 1983, 232; Жирмунский В.М., 1958, 51;

Клименко Л.П., 1981, 28-37; Семантические корреляции..., 1991; Филин Ф.П., 1982, 12-13).

Признание в синхронии элементов развития языка позволяет выявить неясные, промежуточные, колеблющиеся, неопределенные случаи, подготавливающие, по словам Л.В.Щербы, те факты, которые потом фигурируют в исторических грамматиках, отражают процесс эволюции языка (1958, 35-36). "...именно потому, что синхрония охватывает достаточно протяженные отрезки времени, она не лишена движения, она характеризуется и сдвигами (динамикой) и не отделена непроходимой пропастью от диахронии", - считает Ю.С.Степанов (1966, 226). Диалектика противоборства и взаимовлияния отмирающего и зарождающегося, мотивированного (и потому объяснимого с точки зрения данного состояния языка) и немотивированного (и из-за этого с точки зрения данного состояния языка необъяснимого) (Isaenko A.V., 1962, 1) является движущей силой развития языка.

При выделении и рассмотрении функционально-семантической категории ин-персональности в диахронии в качестве важнейших признаются принципы, сформулированные Р.О.Якобсоном, который писал, что начало и конец каждого процесса языкового изменения относится также и к синхронии, ни одно языковое изменение не может быть понято или интерпретировано безотносительно к системе языка, которая претерпевает это изменение, и к его последствиям в рамках этой системы, нельзя полно и адекватно описать язык без учета тех изменений, которые уже начались, но еще не завершились (Якобсон Р.О., 1985, 412-413). Устойчивость некоторых связей и отношений сохраняется в течение ряда периодов развития языка и делает возможным исследование системы данного языка в его синхронном и историческом развитии, изучение функционально-семантических категорий и их полевых структур как в синхронии, так и в диахронии (Бондарко А.В., 1971, 15; Щур Г.С., 1981, 148-149; и др.). Это, в свою очередь, позволяет проследить исторические изменения в тенденциях и результатах взаимодействия разноуровневых единиц, что может быть связано с перегруппировкой лексических и грамматических элементов, с изменением границ и соотношения различных категорий (Бондарко А.В., 1971, 116; 1983, 89).

Анализ функциональных свойств глагола в диахронии, процессы развития которого, как подчеркивал А.В.Исаченко, нуждаются в изучении в отдельных славянских языках (1952-1955, 209), предполагает также учет влияния контекста, обусловливающего нежесткость, подвижность категорий при одновременной определенности их обобщенного значения (см.: Будагов Р.А., 1983, 143). В русле предпринятого исследования формирование функционально-семантического единства языковых средств со значением инперсональности на основе сходства выполняемых ими семантических функций при выражении отношения между действием (состоянием) и субъектом действия (состояния) предполагается рассматривать в связи с развитием всей глагольной парадигмы, структурных и семантических изменений в системе личных форм русского глагола.

§ 2. Категории лица и подлежащего в их отношении к субъекту действия.

Хронология представлений о категориях лица, субъекта и подлежащего, прослеживаемая с первых славянских грамматик М.Смотрицкого (1619 г.), Ю.Крижанича (1671 г.), Г.Лудольфа (1696 г.), М.В.Ломоносова (1755) и др.

до современных исследований (ТФГ, 1991; 1992; Юдин А.А., 1976; Wiese E., 1977; Winter U., 1987; и др.), не оставляет сомнений в том, что эта проблема постоянно находилась в поле зрения ученых. Однако обилие научного материала не снимает многих дискуссионных вопросов, решение которых с привлечением фактов диахронии и синхронии по-прежнему является актуальным.

Как известно, в русской и западноевропейской лингвистике трактовка языковых явлений испытывала большое воздействие философской мысли (Becker K., 1827; Brentano F., 1974; Herbart J., 1813). Логическая интерпретация содержания предложения и его составляющих (в работах К.Беккера, Н.И.Греча, Ф.И.Буслаева, Х.Зигварта, А.Иовановича и др.), а также коммуникативно-психологическая (в работах Г.Пауля, А.А.Потебни, Д.Н.Овсянико-Куликовского, В.Вундта и др.) обусловили необходимость решения вопросов, связанных с соотношением структуры суждений и их языковых реализаций, с самодостаточностью основных элементов высказывания (Смирницкий А.И., 1957; Klemensiewicz Z., 1968; Meinert B., 1982; Ruika R., 1969; и др.). Это отразилось, в частности, на толковании универсальных категорий, служащих для выражения субъекта и предиката.

Признание некоторыми учеными принципиальной двучленности суждения и каждого предложения противопоставлялось точке зрения о существовании наряду с двучленными одночленных суждений, оформляемых специальными языковыми средствами (Brentano F., 1874; Iovanowich A., 1896; Sigwart Ch., 1888; Wundt W., 1904).

Для каждой мысли нужны, по крайней мере, два воображения, указывал А.Красновольски, для каждого предложения нужно, по крайней мере, два выражения - субъект и предикат (1909, 10-18). Субстанция, предмет в пространстве, то есть субъект (подлежащее), считали авторы польских грамматик, и событие, происшествие во времени, то есть предикат (сказуемое), должны тем или иным способом находить выражение в предложении, которое является языковым символом логической связи пространства и времени. В этой связи допускались разные способы выражения субъекта-подлежащего и вводилась градация степени бесподлежащности, поскольку нельзя отказаться от признания наличия подлежащего, если оно выражено менее привычным способом (Benni T., o J., Nitsch K., Rozwadowski J., Uaszyn H., 1923, 372-373). Я.Лось не считал бесподлежащными предложения типа Mwi (ludzie) o wojnie; Mwiono o wojnie; Mwi si o wojnie (там же, 375-378). С.Шобер придерживался мнения о наличии неопределенного субъекта-подлежащего также в конструкциях Grzmi; Byska si и подобных. Он предлагал квалифицировать различный статус подлежащего в терминах "грамматическое, логико-грамматическое, логическое подлежащее" (1923, 303-309).

Принципиально важные положения об исключительной предикативности глагола, высказанные А.А.Потебней и Д.Н.Овсянико-Куликовским, предполагали рассмотрение грамматического лица и грамматической безличности в их единстве. Сопоставляя свойства имени и глагола, А.А.Потебня писал: "г л а г о л и з о б р а ж а е т п р и з н а к в о в р е м я е г о в о з н и к н о в е н и я о т действующего л и ц а, а имя - нет" (1958, 85, 91). Этим объясняется непременное "отношение к лицу", заключенное в глаголе. Признак же в глаголе, считает А.А.Потебня, ссылаясь на В. фон Гумбольдта, представляется "энергетическим обнаружением силы, непосредственно вытекающим из действующего лица". В этой связи выражения типа люблю и j'aime объявляются бессубъектными, так как в них не обозначено лицо (подлежащее), но есть указание на определенный субъект и отношение к лицу сохраняется: "люблю" кто? - я. От подобных случаев следует отличать, по мнению А.А.Потебни, предложения типа Светает, которые "неловко называть" безличными, равно как и бессубъектными по двум причинам: глагол здесь имеет лицо, а термин "бессубъектные" не подчеркивает характерного признака высказываний Светает и Люблю;

первое, в отличие от второго, содержит указание на неопределенный субъект:

"светает" что? - неизвестно что, нечто (1958, 91).

В рассуждениях Д.Н.Овсянико-Куликовского (1902) отмечается, что глагол, обозначая признак, производимый деятельностью предмета (1902, 38), или состояние предмета, в то же время указывает на этот предмет, может репрезентировать лицо говорящее (формой 1 л.), того, к которому обращена речь (формой 2 л.), того, о ком идет речь (формой 3 л.), а также неопределенное лицо в так называемом неопределенно-личном предложении, когда используются формы 3 л. мн. ч. и 2 л. ед. ч., и лицо "мнимое", совпадающее по окончанию с 3-м лицом ед. ч., но по смыслу ни третьего, ни второго, ни первого лица не обозначающее (1902, 100). Это значение ("мнимое"), считает Д.Н.Овсянико-Куликовский, представляет собой грамматическую функцию, которую находим в безличных оборотах типа Светает; Морозит (там же).

Сложность языкового феномена категории лица требовала подходов, учитывающих как формальные способы выражения лица глагола, так и особенности коммуникации, ее логико-психологические основы.

Представления о природе категории лица получили своеобразное развитие в работе А.М.Пешковского, который считал три лица тремя основными точками языкового сознания и определял лицо в качестве необходимой категории языковой и не только языковой мысли, присущей ей по самой ее сущности. Морфологически безличность выражается только одной формой в настоящем времени - 3-м л. ед. ч., в прошедшем времени - ср. рода ед. ч. Но важно, что эти формы при безличном употреблении глагола сознаются "крайне смутно": это как бы не настоящее 3-е лицо ед. ч. и не настоящий средний род ед. числа. Все остальные глаголы, по сравнению с подобными, получают у А.М.Пешковского название личных. Сопоставляя личные и безличные глаголы, А.М.Пешковский указывает на то, что полной безличности в глаголе-сказуемом быть не может. Лицо здесь мыслится, хотя и с минимальной ясностью: "ведь без лица говорящего не может быть и речи, лицо говорящее необходимо предполагает внешний мир, их объемлющий, являющийся для них 3-м лицом" (1956, 342-343).

Приоритет морфологического критерия обнаружения категории лица, провозглашенный А.А.Шахматовым в 1-й четверти XX века, позволил дать ясную грамматическую трактовку форм, "обосложненных" представлением о производителе признака либо другом активном, пассивном признаке;

определить значение форм, в которых есть морфологическое обнаружение лица (личные, безличные) и отсутствует таковое (инфинитив и др.);

противопоставить семантику первого и второго лица третьему лицу единственного и множественного числа (1941а, 460-461).

Разграничение форм 1 л., 2 л. и 3 л. А.А.Шахматов связывает с различением их функций при обозначении участников коммуникации: лица (или индивидуализированного предмета), ведущего речь от себя, лица (или индивидуализированного предмета), к кому обращена речь, и лица (или предмета), о котором идет речь (1941б, 175). Формулируя синтаксические условия, в которых категория лица обнаруживается морфологически, ученый сопоставляет двусоставные и односоставные предложения по характеру реализации глагольного признака: в двусоставных предложениях, где есть особое слово для выражения подлежащего, глагольные формы 1 л., 2 л. и 3 л.

ед. и мн. числа означают глагольный признак вне сочетания с субъектом; в односоставных предложениях при вербальном отсутствии подлежащего названия глагольных признаков, выраженных формами 1 и 2 л., сочетаются с определенным, а частью и неопределенным субъектом; выраженных формой 3 л. мн. числа, - с неопределенным множественным лицом; глагольные предикаты в форме 3 л. ед. числа имеют в литературном языке в односоставных предложениях почти исключительно значение безличных, то есть они вообще не сочетаются с каким-либо субъектом-подлежащим (Шахматов А.А., 1941а, 462-467).

Понимание категории лица как формирующей предикативность, являющейся наиболее характерной и неотъемлемой от собственно глагольных образований (в отличие от имен), стремление разграничить личное и безличное в глаголе, субъектное и бессубъектное в предложении, морфологические и синтаксические условия выражения лица, охарактеризовать "не отсутствие грамматического лица, а известные его свойства" (Потебня А.А., 1958, 92) при отсутствии формально выраженного подлежащего - все это закладывало основу для дальнейших исследований категориальных признаков семантики лица.

Углубление представлений о данной языковой категории неизбежно затрагивает проблему семантических границ лица, взаимоотношения категории лица с другими языковыми категориями, функциональностилистических особенностей средств ее выражения, специфики развития категории лица в диахронии. Концептуальное осмысление категории лица ставит ученых перед необходимостью решения многих вопросов: о признаках лица как языковой универсалии, иерархии внутренней структуры, соотношении глагольных парадигм, оппозициях форм и значений и др.

Теоретическая направленность исследований определяет различие дефиниций, классификаций, подходов к обоснованию категориальных признаков семантики лица в XX веке.

Особое значение имело выделение понятийных категорий, соотнесенных с соответствующими грамматическими понятиями и категориями. Подход к анализу языковых явлений, предложенный И.И.Мещаниновым и основанный на теории понятийных категорий (1945б, 195-198), предполагает исследование специфического, особого, свойственного функционированию общего в конкретном языке (см. об этом: Гухман М.М., 1985, 10). При этом использование терминов "логический субъект, объект, предикат", по мнению ученого, не способствует познанию функциональных особенностей конкретного языка. Выделение понятийных категорий в качестве "общего" и выявление этих категорий в лексическом, грамматическом строе самого языка, их оформление в системе русского языка в качестве отдельных членов предложения в то же время связано с тем, что ими передаются в самом языке понятия, существующие в данной общественной среде (Мещанинов И.И., 1945б, 196-197; 1982, 230). Определение частеречных свойств при этом должно ставиться в зависимость от синтаксических функций языковых средств. Что касается глагола, то совокупность его признаков "может состоять только из предикативных показателей", а выражение предикативности является основной функцией глагола как части речи (там же, 1945б, 245). Основными предикативными показателями, по мнению И.И.Мещанинова, будут те, которые характеризуют "вид и оттенок действия или состояния" отношение их к субъекту и объекту, а вовсе не выражение самого субъекта (1945б, 249). Однако поскольку понятийные категории субъекта и предиката являются основными элементами высказывания, следует выделять случаи, когда субъект (подлежащее) наличествует, ясно устанавливается дополнительно при его формальном отсутствии в предложении, не получает никакого выражения либо обозначен отдельным членом предложения, но не представлен в самой глагольной форме (там же, 245-248).

Эти положения дали импульс к поиску разноуровневых средств, способных выражать отношение действия к лицу, субъекту-производителю действия (обязательному, потенциальному, подразумеваемому и т.д.).

Важную роль в соотнесении понятийных и грамматических категориальных признаков сыграл общий подход к рассмотрению грамматической категории, сформулированный в русском языкознании Л.В.Щербой и предполагающий учет взаимосвязи формы и содержания. Ученый особо подчеркивал важность определения содержательной стороны категории. "Не видя смысла нельзя еще устанавливать формальных признаков", - считал он (1957, 65).

Отмеченные предшествующей грамматической традицией различия между формами 1 л., 2 л. и 3 л., особое поведение форм повелительного наклонения послужили базой для новых теоретических построений, концептуально объясняющих функциональное и семантическое противопоставление форм 1, 2 л. формам 3 л. глаголов и местоимений. В основе выдвигаемых критериев по-прежнему лежало отнесение действия (состояния) к лицу либо неодушевленному предмету, то есть то, что находило выражение не только в специфическом использовании отмеченных выше глагольных и местоименных форм, но и в определенные периоды развития русского языка в дифференцированном применении местоимений 3 лица и не-лица (ср.: его, ее - по отношению к лицу, оного, оной - по отношению к предмету), синтаксическое оформление которых не совпадало до XIX в. Фундаментальное освещение данная проблема получила в трудах В.В.Виноградова. Это касается прежде всего отмеченных грамматических различий между лицом в собственном смысле (в классах глагола и местоимения) и предметом в роли лица (в классе имен существительных).

Если у имен существительных категория лица занимает подчиненное положение (подчинена категории одушевленности, и шире - общей категории предметности), то в глаголе, напротив, "предмет, являющийся источником действия, грамматически изображается как личный деятель. Он подчинен категории лица". Различение лица и не-лица, сформулированное В.В.Виноградовым, ложится в основу грамматической антитезы форм 1, 2 л.

и формы 3 л. (1986, 373, 376-377).

Говоря о том, что глагол имеет категорию лица, Ю.С.Маслов понимал ее широко, включая число, а также род и грамматический класс (Маслов Ю.С., 1987, 163).

Существенно важными, на наш взгляд, являются те различия в семантике личных форм глагола, которые касаются значения и употребления этих форм во взаимосвязи со степенью "конкретности проявления действователя" (А.А.Потебня), процесса устранения лица и специфики перехода "от личного употребления к безличному" (В.В.Виноградов). В формах 1 л. ед. и мн. ч.

даже при переносном употреблении, констатирует В.В.Виноградов, сохраняется отношение к конкретному субъекту речи. Значение форм 2 л.

гораздо более неопределенно и растяжимо, эти формы абстрактнее форм 1 л.

Форма 3 л. глагола имеет целый ряд грамматических особенностей, поскольку ее личное значение только потенциально, "обусловлено обязательным наличием или подразумеванием субъекта", целиком синтаксично и функционально обособлено. С этой точки зрения, например, безличные глаголы могут квалифицироваться как "неличные формы, выведенные за пределы категории лица (и категории рода), а следовательно, и числа". Указывая на это, В.В.Виноградов исходит из того, что форма 3 л.

"синтаксически сочетает признаки определенно-личного отношения к деятелю или производителю действия с возможностью полного устранения субъекта действия". В высказывании степень устранения лица может быть различной. Например, глагольные формы во фразах Сердце у нее стучит, в висках тоже стучит; Прислушаешься - и как будто нет ничего, а звенит вносят оттенок завуалированности деятеля, производителя признака (1986, 376, 378-379, 381-382).

Научные положения В.В.Виноградова закрепляли рассмотрение категории лица в ряду основных грамматических категорий глагола, связывали изучение грамматического значения деятеля, производителя глагольного действия с вопросом "сказуемости". При этом основное организующее значение "сказуемости" В.В.Виноградов приписывал формам лица и наклонения, подчеркивая укрепившуюся в русской лингвистической традиции со 2-й половины XIX века преемственность в понимании синтаксического главенства форм лица (1986, 374).

Описание синтетического и аналитического способов выражения категории лица, обнаруживающей двойственность морфологической структуры, комментарии функционально-стилистического использования глагольных словоформ в сочетании с личными местоимениями и при намеренном их устранении определили целый комплекс проблем, нуждающихся в однозначном решении и касающихся структурнограмматических различий категории лица и категории безличности (терминология В.В.Виноградова).

В рамках подхода к категории лица как к компоненту, формирующему предикативность, излагал свою концепцию А.В.Исаченко. Он связывал грамматическое лицо с "личным" (то есть предикативным) употреблением глагольных форм, которое является основным, хотя и не единственным, по его мнению, их синтаксическим использованием (1960, 20; 1962, 273-278).

Сложная квалификация личных форм в системе глагола, их употребления в зависимости от обозначения участников речевого акта, трактовка соотношения "лицо - субъект действия" высвечивали новые грани проблемы и новые возможные решения. Например, В.М.Никитевич наряду с противоположением трех форм в системе категории лица предлагает говорить о более высокой степени абстракции - оппозиции форм по признаку "указание на наличие субъекта" (личные глаголы) и "указание на отсутствие субъекта" (безличные глаголы). Если личные глаголы выражают действие в его отношении к субъекту, которым могут являться говорящий, собеседник, 3-е лицо, неопределенная группа лиц или все лица, то безличные обозначают бессубъектное действие либо действие с устраненным субъектом (1962, 277На основе принятой противопоставленности В.М.Никитевич утверждает не только принадлежность личных и безличных глаголов к одной категории, но и определяет их противоположные свойства, связанные с различной репрезентацией отношения к субъекту.

Теория бинарных оппозиций находит применение при обосновании единства личных и безличных значений в глаголе как двух полюсов одного явления, одной грамматической категории - категории личности, по своему характеру лексико-грамматической категории, обращенной, по определению А.А.Юдина, к синтаксису (1976, 110). Категория личности описывается в рамках привативной оппозиции, где сильный (маркированный, признаковый) член представлен системой личных форм глагола, а слабый (немаркированный, непризнаковый) член - системой безличных форм (там же, 59, 68 и сл.). Грамматическая личность и грамматическая безличность выражаются соотносительными системами глагольных форм, существуют в глаголе как реально противопоставляемые значения, указывают на соотнесенность либо несоотнесенность действия с грамматическим субъектом (там же, 73).

Признак "выраженность/невыраженность в глагольных формах отношения к грамматическому субъекту" определяет, с одной стороны, единство членов бинарной оппозиции (личных и безличных глаголов), с другой стороны, - их отличие от группы неспрягаемых (неличных, в терминологии А.А.Юдина) форм глагола, которые не содержат указания "на положительное или отрицательное отношение обозначаемого действия к грамматическому субъекту". Неличные формы (к ним относятся в современном русском языке причастие, деепричастие, инфинитив) не выражают, по мнению ученого, ни категории личности, ни категории лица.

Однако инфинитив в их ряду занимает особое положение, так как по своим функциональным свойствам он "отличается от непредикативных форм глагола и приближается к предикативным" (Юдин А.А., 1976, 64-65, 149).

Как при обосновании привативной оппозиции, так и при противопоставлении глагольных форм по наличию/отсутствию в них отношения к грамматическому субъекту А.А.Юдин не рассматривает позиций нейтрализации, что делает его концептуальные построения недостаточно убедительными.

Лингвистическая традиция изложения материала на морфологической и морфолого-синтаксической основе показала необходимость поисков адекватного определения категории лица с учетом специфики речевого акта и характеристики его участников.

Большинство дефиниций в содержательном плане базируются на выражении отношения к ситуации речи (включая говорящего), иначе говоря, на противопоставленности значений 1-го лица как репрезентанта говорящего, 2-го лица как репрезентанта слушающего, собеседника, адресата, 3-го лица как любого субъекта высказывания, который не принимает участия в коммуникации, а также того, о ком говорят (Виноградов В.В., 1975, 254-294;

Якобсон Р.О., 1972); в формальном плане - на противопоставленности друг другу рядов глагольных форм, словоизмeнительных парадигм. Однако детализируется сущность грамматической категории лица учеными поразному.

Традиционное обозначение "грамматическое лицо" связывается с выражением отношения, которое устанавливается между говорящим, субъектом речи ("автором" или отправителем речевого акта) и субъектом самого действия, обозначенного глаголом (Isaenko A.V., 1962, 273-274; см.

также: Горак Г., 1995, 79). Е.Н.Осипова считает, что категорией лица выражается позиция производителя действия в речевой коммуникации, представленной лицом говорящим и лицом слушающим, противопоставленным лицам, непосредственно не участвующим в данном акте речи (1969, 63). А.А.Юдин исходит из того, что в глаголе имеется система форм, обслуживающая процесс более высокого уровня абстракции общение говорящего со слушающим. По мнению ученого, в основе грамматической категории лица глагола "лежит оппозиция значений и форм 2-го лица (адресата) и 1-го лица (говорящего), 3-го лица и 1-го, 2-го лица, указывающих на отношение действия и его агента к лицу говорящему" (1976, 75).

Морфологический критерий определения категориальной семантики лица, принятый в Русской грамматике, упорядочивает три лица в системе противопоставленных друг другу рядов форм по признаку выражения отнесенности или неотнесенности действия к участникам речевого акта. В соответствии с этим выделяются собственно-личные, предметно-личные значения глагола; противопоставляются формы 1 и 2 л. как выражающие отнесенность действия к участникам речевого акта формам 3 л. как не выражающим такой отнесенности (Русская грамматика, 1982, I, 636). Личное и безличное употребление глаголов рассматривается в рамках одной категории.

Авторы пражской Русской грамматики связывают 1 л. и 2 л. с диалогом как основной формой языкового общения, а называемое в речи 3 л. - с объектом языкового общения. При этом категория лица рассматривается через систему оппозитивных различий, включающих две противопоставленности: "говорящий (маркированный член) :: не говорящий (немаркированный член)" и "1л./2л. (маркированный член) :: 3 л.

(немаркированный член)" (1979, 160).

Многоаспектный характер глагольной категории лица позволяет исследователям выдвигать несколько релевантных признаков при характеристике отношения действия и действующего лица к партнерам по коммуникации. В.В.Востоков, например, считает, что дейктические особенности категории связаны с различением в речевом акте говорящего и его визави, слушающего, собеседника либо "третьего лица"; отношение говорящего к самому сообщению может способствовать выявлению авторства говорящего; выражение в предложении отношения "деятельдействие" указывает на различный характер агенса - определенного, неопределенного деятеля, самого говорящего, собеседника, третье лицо (1977, 132; 1978, 35-36).

Терминологическая неоднозначность и отсутствие единых критериев определения того, что представляют собой рассматриваемые отношения, свойственны отечественным и зарубежным работам, в которых семантика лица трактуется с учетом его репрезентантов на функциональносинтаксической основе, в соотношении с понятиями подлежащего и субъекта.

В свое время полемизируя с Ф.И.Буслаевым и выступая против отождествления с подлежащим личных окончаний глагола, А.А.Потебня особо подчеркивал важнейший признак подлежащего - форму Им.п.;

возражать против этого, полагал ученый, может только тот, для кого указание на функцию членов предложения есть грамматическая форма (1958, 80-81). К этой же точке зрения склонялся Е.Ф.Будде, который был против квалификации косвенных падежей субъекта в качестве подлежащего и считал форму Им.п. его обязательным морфологическим показателем (Будде Е.Ф., 1914; см. также: Овсянико-Куликовский Д.Н., 1902).

Д.Н.Овсянико-Куликовский, говоря о различном понимании соотношения лицо - субъект - подлежащее, противопоставлял две точки зрения: когда наличие или отсутствие подлежащего определяет субъектность/бессубъектность предложения и понятие о подлежащем основано на соответствии лица существительного лицу глагольного сказуемого и точку зрения (также имеющую в виду наличие бессубъектных высказываний), когда подлежащее представляется как деятель, а сказуемое выражение деятельности подлежащего (подлинного, мнимого и т.д.) (1902, 176).

Различие точек зрения в дискуссии о подлежащем, наряду с признанием того, что подлежащные и неподлежащные структуры - это принципиальная дихотомия славянских предложений (Мразек Р., 1990, 11), базируется на представлениях ученых о системной взаимосвязи морфологии и синтаксиса, что, в свою очередь, обусловливает существование причинно-следственных связей между возникающими изменениями в синтаксисе и отражении их в морфологии (Деянова М., Станишева Д., 1976).

Термин подлежащее используется русистами при рассмотрении поверхностной структуры предложения. В этом случае подлежащее выделяется на морфологической основе и идентифицируется по формальному признаку - Им.п. (Галкина-Федорук Е.М., см.: Грамматика русского языка, II, 1954; см. также: Акимова Г.Н., 1982; Бабайцева В.В., 1988;

Сиротинина О.Б., 1980).

В современных грамматических концепциях к определению подлежащего подходят по-разному. Понятие, "скрывающееся" за термином подлежащее, может трактоваться не только как главный член предложения, но и как непосредственно составляющая, синтаксический актант и др.; в качестве важнейших, вследствие этого, называются признаки грамматической независимости, равноправия со сказуемым или, наоборот, зависимости от него; выделяется способ выражения, основная функция (коммуникативная, если речь идет о предмете речи, теме; либо семантическая, если подлежащее рассматривается как агенс, пациенс); указывается выражаемое с его помощью отношение и связь со сказуемым (см.: Алисова Т.В., 1971; Ахманова О.С., 1966; Белошапкова В.А., 1977; Ковтунова И.И., 1976; Кубик М., 1977;

Москальская О.И. 1974; Распопов И.П., 1970; Korytkowska M., 1992; и др.).

Утверждая универсальность синтаксического членения, пишет А.Е.Кибрик, исследователи говорят об универсальности подлежащего, то есть о наличии в каждом языке именной синтаксической позиции, занимающей высший ранг в иерархии именных позиций и по этому основанию противопоставленной прочим именным группам (1994, 15). По мнению некоторых ученых, неадекватность понятия "подлежащее" в применении к спорным случаям трактовки синтаксической структуры (Шмелев Д.Н., 1976), спорность "классического" определения подлежащего, которое дается с учетом морфологических показателей, делает невозможным экстраполирование этого понятия на все типы предложений (Степанов Ю.С., 1979, 337). В этой связи исследователи в ряде работ предпочитают термин субъект.

В научных классификациях данная категория характеризуется по нескольким параметрам: на основе соотнесенности с классификацией предметного мира, субстанций (Степанов Ю.С., 1979; 1981), в соответствии со значением предикатов и их семантических признаков (Арутюнова Н.Д., 1976; Демьянков В.З., 1980; Селиверстова О.Н., 1982), в связи с особенностями компонентов, формирующих семантическую структуру предложения (Шведова Н.Ю., 1973; см. также: Русская грамматика, 1982, II;

и др.), исходя из представлений о разноуровневом способе выражения субъектного содержания в высказывании (Теория функциональной грамматики, 1992) и др. Анализ различных аспектов предложения позволяет также ученым подходить к вычленению субъекта с логической, психологической, семантико-синтаксической, коммуникативной и др. точек зрения (см.: см.: Ахманова О.С., Микаэлян Г.Б., 1963; Бертагаев Т.А., 1958;

Золотова Г.А., 1981; Ковтунова И.И., 1976; Кокорина С.И., 1979; Никитина С.Е., 1979; Падучева Е.В., 1974; 1985; Распопов И.П., 1981; Сергеева В.И., 1993; Guiraud-Weber M., 1978; 1984б; и др.). Для обозначения субъекта могут употребляться термины грамматический субъект (Nominativ), поверхностный субъект (Oberflchensubjekt), деятель (Tter), глубинный, семантический субъект (Tiefensubjekt), психологический субъект (psychologisches Subjekt) и др. (Воронина Д.Д., 1976; Channon R., 1973; Jrventausta M., 1991);

использоваться наименования "косвенный субъект" (Кубик М., 1977), "левовалентный партиципант" (Mrzek R., 1990); привлекаться сопоставление с понятиями тема, топик (Демьянков В.З., 1979) и др.

Термин субъект употребляется при описании обязательных для глагола актантов, реализующих валентность языковой единицы (Маслов Ю.С., 1987;

1990; см. также: Георгиев И., 1994; Михайлова О.А., 1985; Цыцаркина Н.Н., 1991). Хотя актанты, определяемые как места предиката, "суть понятия, отличные от понятий подлежащего и дополнения", название первого синтаксического актанта будет применимо к тем же самым единицам текста, которые могут быть названы подлежащим, то есть к одним и тем же референтам (см.: Никитина С.Е., 1979, 366-367).

В научных исследованиях обращается внимание на то, что в позиции первого актанта субъект, являющийся элементом семантической структуры предложения и называющий участника ситуации, может выражаться подлежащим (Апресян Ю.Д., 1979; Кибрик А.Е., 1979; 1994; Ломов А.М., 1994; Никитина С.Е., 1979; и др.), которое квалифицируется как компонент синтаксической структуры, член предложения.

Представление о реализации в структуре предложения двучленного по природе речемыслительного акта конкретно-типовыми способами выражения субстанционального и признакового элементов приводит в ряде исследований к отказу от традиционного деления членов предложения на подлежащее и сказуемое, при котором подлежащее ограничено формой выражения Им.п., и трактовке членов предложения в терминах "свободные, обусловленные, связанные синтаксемы". Обосновывая эту точку зрения, Г.А.Золотова подчеркивает конструктивную роль субъектного компонента в построении различных моделей предложения и понимает субъект как носитель предикативного признака (1982, 102-103), выражаемый определенными падежными формами в определенных моделях, где они сопрягаются с предикатом определенной формы и значения (см.: Золотова Г.А., 1984, 25; 1985, 201-205).

Автор данной концепции считает, что носитель предикативного признака может не иметь формы Им.п., однако является с синтаксической точки зрения предицируемым членом предложения, вступающим в предикативную связь со сказуемым (1984, 15). Принимая в качестве исходного положение о том, что предложение является сообщением о некоем признаке (предикате) некой субстанции (субъекта), ученый считает невозможным говорить о бессубъектности русского предложения и квалифицирует его как комбинацию синтаксем, единиц языковой системы, имеющих категориальносемантические значения в фиксированной морфологической форме и реализующих в составе модели или словосочетания свои синтаксические потенции (см.: Золотова Г.А., 1984, 25; 1985, 204; 1989, 156).

Важнейшим синтаксическим признаком субъекта как носителя предикативного признака является, по мнению Г.А.Золотовой, принадлежность к разряду независимых, то есть свободных или обусловленных синтаксем, которые противопоставлены связанным синтаксемам, не выступающим в роли субъекта. При этом свободным и обусловленным синтаксемам отводится роль компонентов, организующих предикативный минимум предложения (Guiraud-Weber M., 1984а, 186; см.

также: Золотова Г.А., 1989, 155).

На этой основе, а также на основе признания в качестве общих категорий мысли-предложения категории субъекта и предиката, конкретизируемые в моделях как частные значения лица и его действия, состояния, предмета и его качественного, количественного признака, Г.А.Золотовой предлагается универсальное деление конструкций на лично-субъектные и предметносубъектные; в названную классификацию вмещаются все традиционно выделяемые грамматикой виды предложений, их коммуникативностилистические варианты, модальные и экспрессивные модификации (Золотова Г.А., 1984, 25-32).

Такой подход обусловливает пересмотр традиционного отношения личное-безличное. Оговаривая существование в русском языке узкого круга высказываний, сообщающих о бессубъектных процессах, состоянии природы, Г.А.Золотова подчеркивает, что действие не может произойти без деятеля, действие - это всегда функция действующего лица (1984, 16-17). В этой связи важным элементом семантической структуры предложения является субъект действия, обозначенного инфинитивом, и субъект при большинстве безличных глаголов (потенциальный или реальный), выражаемый именем в Дат.п. или способный быть выраженным "по смысловой надобности"; высказывания с Дат.п. субъекта противопоставляются конструкциям с Им.п. по признаку "зависимость от воли субъекта": в первом случае признак независимости от воли субъекта маркирован, во втором случае - не маркирован (там же, 17-24).

Возражая на категорические заявления о фактическом отсутствии бессубъектных структур, Р.Мразек считает неправомерным сводить безличные коммуникаты к двусоставности; в частности, он не считает верной цепочку высказываний, которая представлена А.Вежбицкой в качестве коммуникативно равноправных: Grzmi - Grom grzmi; Pada - Deszcz pada;

wita - Ju poranek wita (Мразек Р., 1990, 88), и с прагматической точки зрения полагает выгодным в ряде случаев пользоваться термином "коммуникативный субъект" для обозначения субстанции, которая в сообщении занимает позицию "первого актанта" (там же, 88-89).

Функциональной грамматикой субъектность трактуется как ФСП, содержательным ядром которого является семантическая категория агентивности, а в ее рамках - понятие о действующем лице. В качестве переходной зоны от ядра к периферии рассматривается категория, опирающаяся на понятие носитель предикативного признака и репрезентируемая одушевленными и неодушевленными существительными (Бондарко А.В., 1992а, 61-62; Пупынин Ю.А., 1992б, 50, 60).

При таком подходе открывается возможность определенным образом соотнести категории субъекта и подлежащего. Говоря о носителе предикативного признака, А.В.Бондарко, например, имеет в виду подлежащее и другие синтаксические единицы, выполняющие функцию предицируемого компонента синтаксической структуры предложения, которому соответствует семантический субъект (в пассивных конструкциях объект), выступающий как субстанция, которой приписывается предикативный признак (Бондарко А.В., 1992а, 54-55). В дискретном своем выражении, по мнению ученого, носитель предикативного признака соответствует отдельной словоформе (подлежащего или его заместителя, дополнения и др.), недискретное выражение наблюдается в случаях "значащего отсутствия" подлежащего и при совмещении с формой предиката (там же, 55).

Подлежащее, его аналоги, другие репрезентации субъекта действия составляют иерархию "представлений родового понятия носителя предикативного признака" (Бондарко А.В., 1992а, 61). В соответствии с этим, высказывания типа Светает расцениваются как семантические структуры с отсутствующим субъектом: "вряд ли будет преувеличением констатировать, что явного семантического субъекта в подобных случаях все же нет", - пишет А.В.Бондарко (1992а, 54). В ряде исследований, однако, обосновывается противоположное мнение о том, что субъект в качестве референта субстанции наличествует в семантической организации любого предложения.

Такое заключение является закономерным, считает Иг.Георгиев. Типическое выражение субъектность находит в позиции подлежащего (см.: Георгиев И., 1994), которое можно определять как центральное средство реализации субъекта, но не единственное. Варианты субъектного содержания проявляются во всех дополнениях и обстоятельствах, непосредственно относящихся к содержанию сказуемого (Георгиев Иг., 1975, 205-226).

Основное значение субъекта в так называемых бесподлежащных, безличных предложениях неоднократно становилось предметом описания, анализа и обобщения в трудах отечественных и зарубежных ученых (см.:

Бабайцева В.В., 1968; Виноградов В.В., 1955; Галкина-Федорук Е.М., 1958;

Георгиева В.Л., 1978; Колшанский Г.В., 1979; Wiese E., 1977; и др.). В качестве одного из подходов к определению сущностных признаков субъекта предлагает Ю.А.Пупынин, рассматривая его в соотношении со средой: в предложениях, где отсутствует ориентация на центральную точку отсчета и позиция подлежащего исключена, все субстанциональные участники события понимаются нерасчлененно как среда проявления признака, обозначенного безличным предикатом (1991, 15, 41). Соотношение субстанции и среды, их противопоставленность и в то же время сопоставимость на периферии предметности позволяют ученому установить дополнительные критерии различения двусоставности и односоставности предложения через призму той роли, которую играет субъектная доминанта высказывания: в двусоставных конструкциях источник действия становится началом отсчета в субстанциональном "исчислении" содержания высказывания, в односоставных - среда является началом отсчета, тогда как источник действия является несущественным (Пупынин Ю.А., 1991, 440-42).

Предлагаемые учеными интерпретации субъекта, так или иначе базирующиеся на понимании диалектики отношений между языком, мышлением и действительностью, не исключают и других трактовок, поскольку, как выразился А.В.Бондарко, в самих языковых фактах заложены предпосылки и для иных толкований (1992а, 71). В то же время, представленные взгляды на соотношение понятий лицо - подлежащее субъект, независимо от лингвистических концепций, в большинстве своем объединяет признание предложения основной коммуникативной единицей речи и основной единицей синтаксической системы (см.: Золотова Г.А., 1995, 99). Это дает основания надеяться на возможность разработки принципов интегрального подхода к решению основных проблем синтаксиса, подхода, за которым, по словам В.А.Белошапковой и Т.В.Шмелевой, будущее науки и который позволит, в духе идей В.В.Виноградова, приблизиться к изучению взаимоотношения и взаимодействия "разных устройств предложения" (Белошапкова В.А., Шмелева Т.В., 1995, 48) и тем самым в дифференцированном и интегрированном виде обозначить роль конструктивного, семантического, смыслового и коммуникативного аспектов при формировании важнейших языковых категорий.

Исходя из изложенного выше, с учетом противоречивых трактовок рассматриваемых понятий и применительно к задачам данного исследования в определении грамматической категории лица разграничиваются морфологический и синтаксический подходы. Это позволяет противопоставить глагольные формы по наличию или отсутствию морфологического показателя лица и по их семантике при обозначении участников/неучастников коммуникации (см.: Шахматов А.А., 1941б, 175), а также охарактеризовать формы 1, 2 л. и 3 л. по признаку выражения лица/нелица (см.: Виноградов В.В., 1947; Якобсон Р.О., 1972), собственно-личного или предметно-личного значений (Русская грамматика, 1982, II); кроме того, это дает возможность рассматривать морфологическую категорию лица в качестве основного способа выражения синтаксической категории лица, которая, вслед за В.В.Виноградовым, понимается как частная предикативная категория, составная часть категории предикативности (Виноградов В.В., 1955, 406-407; 1975, 266-270), обозначающая отношение высказывания к говорящему, собеседнику или "третьему лицу" (см.: Бондарко А.В., 1995б, 105-107; Химик В.В., 1986, 80-82; и др.). Будучи морфолого-синтаксической по своему характеру, категория лица не совпадает с функциональносемантическими категориями персональности и ин-персональности как в плане содержания, так и в плане выражения.

Соглашаясь также с тем, что термин подлежащее связан с обозначением единицы синтаксической структуры предложения, а субъект - с обозначением единицы семантической структуры (см.: Золотова Г.А., 1981, 33), считаем необходимым определять соотношение субъекта и подлежащего с учетом морфологического критерия, принятого в традиционной классификации членов предложения (Виноградов В.В., 1955;

см. также: Бабайцева В.В., 1988; Головин Б.Н., 1994; Gob Z., 1958; и др.).

Это позволяет сохранить за термином подлежащее только один из случаев выражения субъекта: Им.п. в качестве компонента предикативного сочетания (см.: Сиротинина О.Б., 1980, 19), имеющего связь со сказуемым (см.: Шмелев Д.Н., 1976, 39). Решение вопроса о соотношении рассматриваемых понятий дается нами с опорой на осмысление высказываний И.И.Мещанинова, который называл отношение действия или состояния к субъекту в числе основных предикативных показателей (1945б, 248-249).

Выделение понятийных категорий предиката и субъекта при таком подходе коррелирует с разграничением центральных компонентов семантической структуры предложения, обозначаемых в современных исследованиях терминами предикативный признак (см.: Бондарко А.В., 1992а, 32; Шведова Н.Ю., см.:

Русская грамматика, 1982, I, 94, 124; Юрченко В.С., 1977, 77; и др.) и носитель предикативного признака (Бондарко А.В., 1992а, 54-55, 61-62;

Золотова Г.А., 1982, 102-103; Кормилицына М.А., 1986, 81; Пупынин Ю.А., 1992б, 50, 60; и др.).

Предикативный признак, представленный глагольными словоформами как "действие" или "состояние", трактуется широко (Бондарко А.В., см.:

Русская грамматика, 1982, I, 582), то есть через процессуальные признаки "действие", "состояние", "отношение" (см. такой подход к анализу древнерусских глагольных лексем в работах: Лопушанская С.П., 1984; 1987;

Горбань О.А., 1989; Милованова М.В., 1992). Понятие носитель предикативного признака используется нами при характеристике первого актанта, позиция которого может быть замещена либо остается незамещенной. В случае замещения данной позиции словоформой подлежащего, идентифицируемого по формальному признаку (Им.п.), соотнесенность между предикативным признаком и его носителем определяется в рамках предикативных отношений; при наличии в позиции первого актанта другой словоформы со значением производителя действия (состояния) отношение между субъектом и его предикативным признаком не рассматривается нами как предикативное, а квалифицируется в качестве конструктивно обусловленной зависимости одного компонента от другого (см. об этом: Русская грамматика, 1982, II, 94-95, 127, 253; Сиротинина О.Б., 1980, 65-66). Кроме того, учитывается, что субъект в контексте может не получать выражения и устанавливаться дополнительно при формальном его отсутствии в высказывании.

§ 3. Соотношение функционально-семантических категорий ин-персональности и персональности.

Функциональная грамматика, ориентированная в отличие от принципиальной логоцентричности классических грамматик на изучение целого набора явлений, устроенных по полевому принципу (см.

об этом:

Николаева Т.М., 1995, 68), оперирует построениями, для которых обязателен грамматикализованный центр (либо полицентричность), ядро и периферийная часть (там же, 69). Рассмотрение связи признака с его носителем, формой выражения и трактовка категории лица с учетом функционального фактора дает возможность исследованиям в русле данного направления принципиально различать понятия морфологическое лицо и более широкое - персональность как группировку разноуровневых морфологических, синтаксических, лексических, а также комбинированных лексико-грамматических средств данного языка, служащих для выражения различных вариантов отношения к лицу (1991, 7). Функциональносемантическое поле персональности (=ФСП), по определению А.В.Бондарко, базируется на одноименной семантической категории, которая квалифицируется как "категория, характеризующая участников обозначаемой ситуации по отношению к участникам ситуации речи - прежде всего говорящему" (1991, 5).

"Непривязанность" к тому или иному языковому уровню единиц, гетерогенность группировок дают возможность выявить субзначения определившихся содержательных категорий, пишет Т.М.Николаева, включая в систему описания как ядерные явления, так и периферийные, подверженные "размыванию", на основе общности их семантических функций (1995, 69-70). Центр ФСП персональности, как это представлено в концепции А.В.Бондарко, образуют формы лица глаголов и личных местоимений (выступающие в роли подлежащего), которые рассматриваются в рамках одной грамматической категории лица (1991, 19). Другие средства выражения семантики лица относятся к периферии названного поля; это свидетельствует о моноцентричности ФСП персональности с предикативным ядром и со сложной бинарной структурой центра (там же).

В качестве единицы анализа функциональной грамматикой определяется высказывание (ТФГ, 1987, 8); в то же время, отношения могут описываться через единицы, меньшие, чем предложение, с варьирующейся протяженностью, промежуточные между словом и высказыванием (Николаева Т.М., 1995, 70). Важнейшим понятием при рассмотрении семантической категории и функционально-семантического поля персональности является персональная ситуация как типовая содержательная структура, аспект передаваемой высказыванием общей ситуации, который заключает в себе отношение к лицу (конкретно-личной, неопределенноличной, обобщенно-личной ситуации) (Бондарко А.В., 1991, 11). Отношение к лицу при этом понимается широко: имеется в виду не только пересечение участников обозначаемой ситуации с участниками ситуации речи, но и непересечение, то есть отношение ситуации и ее участников к окружающей среде, которая, в свою очередь, включает собственно лица и предметы, принадлежащие внешнему "миру вещей" (там же, 6).

В аспекте предпринятого нами исследования важным является представление об иерархической организации грамматического центра поля персональности, в котором выделяется ядро (глагольные и местоименные формы 1 и 2 лица) и его окружение (формы 3 лица); содержание последних при обозначении лиц связано с переходом от центра к периферии, при указании на предметы и при выражении безличности - с собственно периферийной сферой семантики персональности (ТФГ, 1991, 20).

Семантические элементы персональных отношений составляют семантический центр персональности ("я", соотнесенное с "ты" в подсистеме участников речевого акта), промежуточную область между центром и периферией (указание на "третьи лица"), дальнюю периферию рассматриваемого "семантического пространства" (там же, 10-11).

Широкие функционально-семантические единства, структура которых основана на принципе поля, описываются в научных исследованиях с применением других ключевых понятий. Рассматривая "морфологическую категорию лица и ее поле", Х.-Р. Вемайер подчеркивает, что нецелесообразно говорить о категории лица по отношению ко всем средствам выражения его семантики. В первую очередь, она охватывает формальные средства выражения лица (Wehmeier H.-R., 1981, 3). Ученый использует термины "макрополе" и "микрополе". Макрополе персональности структурируется с помощью микрополей, иерархическая организация которых предполагает наличие ядерных граммем и периферийных языковых средств выражения отношения к 1, 2, и 3 лицу (Wehmeier H.-R., 1981, 11).

Систематизация средств, которые могут указывать на персональность высказывания, в некоторых исследованиях дополняется описанием способов реализации намерений участников коммуникативного акта. Так, Й.Рихтер традиционному разграничению определенно-, неопределенно-, обобщенноличных и безличных значений противопоставляет способность категории персональности сигнализировать о носителе предикативного признака и объединять по характеру этого признака разноструктурные высказывания.

Например, варианты Я не могу спать и Мне не спится объединяются по принципу тождества носителя предикативного признака в рамках коммуникативного намерения говорящего. Различный способ выражения субъекта, носителя предикативного признака, манифестирует в первом случае "прямой субъект", в терминологии Й.Рихтера, во втором - "непрямой субъект" (Richter J., 1983, 111). Такой подход привлекает возможностью поновому взглянуть на понятие субъект в рамках выделяемых функциональносемантических и структурно- семантических единств, поставить определение субъекта в зависимость от функций языковых единиц в тексте, реализующем конкретные целевые установки участников акта коммуникации. Изучение всего комплекса вопросов, связанных с прагматическим аспектом взаимодействия говорящего и других участников ситуации общения, может помочь вскрыть причины, порождающие бессубъектные высказывания, наметить градацию безличных значений (Winter U., 1987, 25, 50).

Проблема описания разноуровневых средств, служащих в речи для выражения категориальной семантики персональности, коррелирует в современных исследованиях с вопросом о категории лица. Приближение к ее адекватному описанию возможно при учете как морфологических, синтаксических, так и лексико-семантических, функциональных, прагматических аспектов отдельных языковых единиц и всего высказывания.

Различные подходы, выдвигаемые в научных работах к определению языкового феномена лица, способов представления носителя предикативного признака, так или иначе затрагивают проблему участия субъекта, говорящего в формировании содержания высказывания (Ильенко С.Г., 1975; 1994). При этом рассматриваются две плоскости отношений между 1-м лицом говорящего, 2-м лицом собеседника и 3-м лицом того, о ком говорят. Одну плоскость составляет отношение действия, выраженного предикатом, к его грамматическому (семантическому) субъекту; другая плоскость включает не только отношение действия к его производителю, но и отношение говорящего к обозначаемой в высказывании ситуации. Это создает базу для более полного описания потенциального набора языковых средств, способных выражать в контексте отношение к лицу, и для определения функционального диапазона ядерных и периферийных конституентов персональности в условиях наличия/отсутствия координирующей функции лица, характерной для глагола-сказуемого в его отношении к субъектуподлежащему в рамках предложения (см.: ТФГ, 1991).

В грамматическое понятие "действующее лицо", писал Ю.С.Маслов, входит и "действующий предмет" и "страдающее лицо" или предмет, то есть все, что может обозначаться подлежащим при данном глаголе (1987, 161).

Таким образом, грамматическое понятие лица неразрывно связано с представлением о синтаксическом признаке как способности или неспособности глагольного предиката иметь при себе грамматический субъект.

Специфику выражения действующего лица в некоторых исследованиях предлагается соотносить с различением личных, безличных и неличных форм реализации субъекта и, соответственно, связывать их с употреблением либо личных форм глаголов, либо личных глаголов без грамматического субъекта и безличных глаголов, либо инфинитива (см.:

Winter U., 1987, 48). Настаивая на разграничении бесподлежащных личных и бесподлежащных неличных предложений, З.Клеменсевич указывал: там, где можно на основе значения и формы сказуемого, а также контекста и конситуации догадаться об умалчиваемом подлежащем и назвать его какимлибо существительным или местоимением, надо видеть личные значения глагола, например: Czytamy; Czytaj; Uprasza si. В высказываниях типа wita; Szrapneo drzwiami; W gowie szumi; Mikoajowi pomylao si o mleku kwanym; Bdzie p mili; Trzeba byo czeka; и т.д. нет оснований для восстановления подлежащего, следовательно, реализуются неличные, по мнению ученого, значения глагола (Klemensiewicz Z., 1937, 98-120; 1961, 36).



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«МАСЛОВА ЭЛЬМИРА ФИЗАИЛОВНА Структурно-семантические и функциональные особенности антропонимов в романах Людмилы Улицкой "Даниэль Штайн, переводчик" и "Искренне Ваш Шурик" Специальность 10.02.01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата...»

«Н.В. Карацева Основные источники и причины возникновения речевых ошибок На протяжении последних десятилетий представители отечественной методики неоднократно возвращались к этой проблеме, разрабатывая классификацию речевых ошибок...»

«Шкилёв Роман Евгеньевич ОСОБЕННОСТИ ДОМИНИКАНО-АМЕРИКАНСКОЙ ПРОЗЫ (НА МАТЕРИАЛЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ Х. ДИАСА) Статья раскрывает специфику репрезентации действительности в произведени...»

«Тарасова Виталина Васильевна ВЕРБАЛЬНАЯ ОБЪЕКТИВАЦИЯ КОНЦЕПТОВ РУКОВОДИТЕЛЬ И EXECUTOR В РУССКОЙ И АНГЛИЙСКОЙ ЯЗЫКОВЫХ КАРТИНАХ МИРА Статья посвящена комплексному анализу концептов РУКОВОДИТЕЛЬ и EXECUTOR в русской и англий-ской концептуальных системах, а также выявлению специфики объективации их признаков в соответству...»

«Ю. В. Доманский Русская рок поэзия: текст и контекст Intrada — Издательство Кулагиной. Москва Доманский Юрий Викторович. Русская рок-поэзия: текст и контекст. — М.: Intrada — Издательство Кулагиной, 2010. — 230 с. Научная редактура А.Н. Ярко В монографии русская рок-поэзия рассматривается в нескольких...»

«ТЕОРИЯ ДИСКУРСА И ЯЗЫКОВЫЕ СТИЛИ THEORY OF DISCOURSE AND LANGUAGE STYLES УДК 81’16 Т. Г. Галушко T. G. Galushko Семиотические аспекты страсти как дискурсивного феномена Semiotic aspects of passion as a discursive phenomenon В данной статье рассматриваются семиотические аспекты страсти как...»

«МИНОБРНАУКИ РОССИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "ВОРОНЕЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" БОРИСОГЛЕБСКИЙ ФИЛИАЛ (БФ ФГБОУ ВО "ВГУ") УТВЕРЖДАЮ Заведующий кафедрой филологических дисциплин и методики их преподавания _ И.А. Морозова 01.07.2016 г. РАБОЧАЯ ПРОГРАММА УЧЕБНОЙ...»

«УДК 811.161.1+81'1 Ефремов Валерий Анатольевич ДИНАМИКА РУССКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА: ВЕРБАЛИЗАЦИЯ КОНЦЕПТУАЛЬНОГО ПРОСТРАНСТВА "'МУЖЧИНА' – 'ЖЕНЩИНА'" Специальность 10.02.01 – русский язык АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук Санкт-Петербург Работа выполнена на кафедре русского языка государственного об...»

«МЕЖДУНАРОДНЫЙ НАУЧНЫЙ ЖУРНАЛ "СИМВОЛ НАУКИ" №6/2015 ISSN 2410-700Х мечтает о том, что будет потом, о переходе в нечто иное ("Религия", "Время") без привязки к месту, не боясь уйти из этой жизни: отсутствие концептов "Место", "Нача...»

«Ключевые смыслы, расположенные в основной части текста (без информационного повода). В ходе анализа мы обнаружили тот факт, что в основной часта анализируемых текстов, встречается тот же набор ключевых смыслов: актуально...»

«Аннотация рабочей программы дисциплины "Иностранный язык" Цель курса – достижение практического владения языком, Цель изучения дисциплины позволяющего использовать его в научной работ...»

«Сафонов Андрей Владимирович ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ АФФЕКТИВНЫХ ПАР В ЖУРНАЛИСТСКОМ ТЕКСТЕ Специальность 10.01.10 – журналистика Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Екатеринбург, 2012 Работа выполнена на кафедре теории массовых коммуникаций факультета журналистики ФГБОУ ВПО "Челябинский государственный университет" Научн...»

«ФИЛОЛОГИЯ (Статьи по специальностям 10.02.01; 10.02.04) С.Г. Агапова, Е.С. Милькевич ПРАГМАТИЧЕСКИЙ ПОДХОД В ИЗУЧЕНИИ КАТЕГОРИЙ ДИАЛОГИЧЕСКОЙ РЕЧИ Современная лингвистика характеризуется акцентированием внимания на коммуникатив...»

«Е.Э. Науменко Лексико-семантический способ образования английской идиоматической лексики Одной из специфических черт английского лексикона является регулярная полисемия, в основе которой лежит способность слов развивать те или иные производные значения. Д. Болинджер считает одной из характерных...»

«ВЕРБАЛЬНАЯ И НЕВЕРБАЛЬНАЯ КОММУНИКАЦИЯ В ПРОЦЕССЕ ОБУЧЕНИЯ РУССКОМУ ЯЗЫКУ КАК ИНОСТРАННОМУ Г.Б. Папян Филологический факультет Российский университет дружбы народов ул. Миклухо-Маклая, 6, Москва, Россия, 117198 В данной статье рассматриваются сходства и р...»

«ISSN 1997-2911 Филологические науки. Вопросы теории и практики, № 1 (19) 2013 177 УДК 81 Ф илологические науки Статья раскрывает специфику реализации концепта FAM ILY одного из доминантных и смыслообраз...»

«Зарегистрировано в Минюсте РФ 22 марта 2012 г. N 23568 ФЕДЕРАЛЬНОЕ АГЕНТСТВО ЛЕСНОГО ХОЗЯЙСТВА ПРИКАЗ от 10 января 2012 г. N 1 ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ПРАВИЛ ЛЕСОРАЗВЕДЕНИЯ В соответствии со статьей 63 Лесного кодекса Российской Федерации (Собрание законодательства Российской Федерации, 2006, N 50, ст. 5278; 2008, N...»

«Гнюсова Ирина Федоровна Л.Н. ТОЛСТОЙ И У.М. ТЕККЕРЕЙ: ПРОБЛЕМА ЖАНРОВЫХ ПОИСКОВ Специальность 10.01.01 – русская литература Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Томск – 2008 Работа выполнена на кафедре русской и зарубежной литературы ГОУ ВПО "Томский государственный университет" доктор филологических наук Научный руковод...»

«Ч ЕЛ Я Б И Н С К И Й Г У М А Н И ТА Р И Й 2015 №3 (32) УДК 81’373.232 ДРЕВНЕАНГЛИЙСКИЕ ИМЕНА СОБСТВЕННЫЕ Т. С. Цвентух Челябинский государственный университет, г. Челябинск. В статье рассматривается англо-саксонский им...»

«КЫРТЕПЕ Акбике Мураталиевна МАКРОЕДИНИЦЫ СЛОВООБРАЗОВАНИЯ КАК ФОРМЫ ЯЗЫКОВОЙ ОБЪЕКТИВАЦИИ КОНЦЕПТА (на материале словообразовательных гнезд и словообразовательной категории со значением женскости в русском языке) Специальность 10.02.01 – Русский язык Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологиче...»

«ГАОУ ВПО "Дагестанский государственный институт народного хозяйства" Османова А.А. Учебное пособие (курс лекций) по дисциплине "Теория обучения иностранным языкам" Махачкала 2012 ББК 81 Составитель: Османова...»

«отзыв официального оппонента о диссертации Петкау Александры Юрьевны "Концепт здоровье', модификация когнитивных признаков (поданным газетных и рекламных текстов советского и постсоветского периодов)", представленной н...»

«В.А. Успенский В. К. Финн на фоне зарождения семиотики в ВИНИТИ // НТИ, сер.2, 2013, № 7, с. 2-4 С Виктором Константиновичем Финном судьба свела меня и моего младшего брата Бориса в конце января 1957 г. Местом встречи...»

«ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮЖДЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ "САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ" Кафедра славянской филологии ВЫПУСКНАЯ КВАЛИЦИКАЦИОННАЯ РАБОТА НА ТЕМУ ПОЛЬСКИЕ ОТГЛАГОЛЬНЫЕ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫЕ И ИХ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД (НА МАТЕРИАЛЕ ЦИКЛА РАССКАЗОВ СТАНИСЛАВА ЛЕМА "КИБЕРИ...»

«Валгина Н.С.ТЕОРИЯ ТЕКСТА Учебное пособие Рецензенты: доктор филологических паук, профессор А.А. Беловицкая доктор филологических наук, профессор Н.Д. Бурвикова Москва, Логос. 2003 г.-280 c. Учебные издания серии "Учебник XX...»

















 
2017 www.doc.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные документы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.