WWW.DOC.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные документы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 |

«ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ГОД ИЗДАНИЯ XIV НОЯБРЬ — ДЕКАБРЬ ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» МОСКВА —1965 СОДЕРЖАНИЕ А. К. М а т в е е в (Свердловск) ...»

-- [ Страница 1 ] --

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

ВОПРОСЫ

ЯЗЫКОЗНАНИЯ

ГОД ИЗДАНИЯ

XIV

НОЯБРЬ — ДЕКАБРЬ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

МОСКВА —1965

СОДЕРЖАНИЕ

А. К. М а т в е е в (Свердловск) Некоторые вопросы лингвистического анализа субстратной ТОПОНИМИКИ "

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ)

А. М. Щ е р б а к (Ленинград). Лингвистические заметки 16 А. В. Д е с - н и ц к а я (Ленинград). Древние германо -албанские языковые связи в свете проблем индоевропейской а реальной лингвистики 24 А. В Б о я д а р к о (Ленинград). Об относительном и абсолютном употреблении времен в русском языке (в с-вязи с вопросом о «темпоральности»)... 44 Г А. Х а б у р г а е в (Москва) О фонологических условиях развития русского аканья 55 С. К. Ш а у м я н (Москва). Теория трансфер манд и 64 М. М Ф а л ь к о в и ч (Мсс-ква) К вопросу о понятийной стороне слова.. 74

МАТЕРИАЛЫ И СООБЩЕНИЯ

М. М М а к о в с к и й (Москва) Теория лексической аттракции 80 Н. Н П р о к о п о в и ч (Москва) Сложные предложения с приадъективнож придаточной частью 9.3 А* К. С о л о в ь е в а (Москва). О пекоторых общих вопросах диалога 103

И МАТЕМАТИЧЕСКОЕ ^ЯЗЫКОЗНАНИЕ

О С. А х м а н о в а, С. Б Н и к и т и н а (Москва). О некоторых лингвистических вопросах составления дескриггторных языков Ill

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

Рецензии Т, М. Н и к о л а е в а, Б. А У с п е н с к и й (Москва). О новых работах по паралингвистике \ If»

У. Ф. Л е м а в (Остин, США). «Сравнительная грамматика германских языков», 1, I I, I I I 11

-2 Г. И. М а ч а в а р а а Е И (Тбилиси) -«Основные направления структурализма» IVS В. С. С о р б а л э (Кишинев). Р. Я. Удлер. Молдавские говоры Черновицкоп области з сравнении с говорами Молдавской ССР, Закарпатской области УССР и других смежных областей дакс-романского массива Консонантк м 1Л7

Н АУЧНАЯ ЖИЗНЬ

Хроникальные заметки 143 Книги, журналы и брошюры, поступившие в редакцию 156 Указатель статей,

–  –  –

А. К. МАТВЕЕВ

НЕКОТОРЫЕ ВОПРОСЫ ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

СУБСТРАТНОЙ ТОПОНИМИКИ

Продолжающаяся до сих пор дискуссия о методах изучения топонимов субстратного происхождения, начало которой было положено статьями А. П. Дульзона и Б. А. Серебренникова \ способствовала провякновеншо в методику топонимических исследований весьма плодотворных приемов типологического, лингвогеографического и статистического анализа. Несмотря на то, что разрешены еще далеко не все спорные вопросы, связанные с техникой применения этих методов, сам факт внедрения их в практику свидетельствует о прогрессе в области топонимической методики. Однако появившееся в последние годы увлечение «объективными» методами, само по себе вполне оправданное, привело к некоторой односторонности в разработке приемов топонимического анализа и, в частности, к забвенкю теоретических проблем, связанных с этимологизацией топонимов.
В то же самое время применение «объективных» методов встретило значительные трудности, поскольку до сих пор не выработаны единые принципы отбора топонимического материала. Между тем при всей ценности этих методов исследования применение их дает удовлетворительные результаты только в тех случаях, когда, во-первых, топонимика определенной территории обладает минимумом необходимых для такого анализа качеств, и, во-вторых, соблюдаются сами принципы отбора топонимического материала.

Задачи этой статьи: 1) установив соотношение «объективных» и этимологических приемов изучения субстратной топонимики, определить наиболее важные принципы отбора материала; 2) охарактеризовав специфические особенности топонимической этимологии, наметить возможные пути топонимического этимологизирования.

I. Изучение субстратной топонимики связано с рядом трудностей. О языках ее создателей в одних случаях вообще нет никаких данных, в других — имеются самые общие сведения. Так, о дорусском населении нашего Севера — чуди — известно, что оно генетически было связано с финно-угорскими народами — саами (лопью), карелами (корелой), вепсами (весью), древнепермянами (пермыэ). Однако о «чудских» языках почти ничего неизвестно, так как они не были закреплены письменно.

Коми не считать топонимических данных, то источником знаний в этой области могуг быть только субстратные и заимствованные элементы русСм.: А П. Д у л ь 8 о н, Вопросы этимологического анализа русских топонимов субстратного происхождения, ВЯ, 1959, 4; Б А.

С е р е б р е н н и к о в, О методах:

изучения топонимических названий, ВЯ, 1959, 6; А К. М а т в е е в, И сторико-этим оологические разыскания, «Уч. зап. [Уральск, гос. ун-та], 36 — Языкознание, Свердловск, I960; и г о ж е, Субстратная топонимика русского Севера, ВЯ. 1964, 2;

А. И. II о п о в, Основные принципы топонимического исследования, сб. «Принципы топонимики 8, М, 1964; В. А. Н и к о н о в, Неизвестные языки Поочья, ВЯ, I960, 5;

е г о ж е, Язык неизвестен, сб. «Топонимика Востока», М., 1964; Е. М. П о с п е л о в, О балтийской гипотезе в севернорусской топонимике, ВЯ, 1965, 2.

А. К. МАТВЕЕВ скзх говоров, издавна контактирующих с финно-угорскими языками, а также живые фззно-угро-самодийские (уральские) языки. Этого, разумеется, крайне мало даже для того, чтобы получить самую общую характеристику какого-либо субстратного языка. Только в некоторых случаях, когда процесс ассимиляции коренного населения завершился относительно недавно в распоряжении исследователей могут оказаться более или менее значительные словарные материалы по вымершим языкам.

В таком сравнительно благоприятном положении находятся, например, специали&ТЕС по топонимике Западной Сибири, которые имели возможность ознакомиться с вымершими южносамодийскими языками и кеюкими наречиями по словарным записям XVIII—XIX вв. 2.

Естественно, что субстратная топонимика, возникшая сравнительно недавно (XVIII—XIX вв.), представляет собою благодатный материал для топонимических исследований по сравнению с древними субстратными названиями, восходящими к неизвестным языкам: когда сведения о языке -источнике отсутствуют, приходится обращаться только к топонимике, изучение которой в силу специфики географических названий отличается как от дешифровки забытых письменностей и языков 3, так и от этимологических исследований в области лексики.

Существенные различия между «дешифровкой» языкового и топонимжческогэ материала обусловлены тем, что последний не представляет таких возможностей для интерпретации, как связный текст. Топонимическая система как по своей функциональной ограниченности, так и потому, что в нее входит только часть элементов системы языка, не способна породить текст; с утверждением В. Н. Топорова о том, что карта, схема или даже определенным образом построенный список являются текстом для топонимических названий 4, можно согласиться, только понгжая это в обще семиотическом смысле.

Если интерпретация текста на неизвестном языке может быть подтверждена анализом других текстов, то интерпретация субстратного топонимического материала почти всегда условна, поскольку в большинстве случаев не может быть проверена. Поэтому значение субстратных топонимов, точнее, значение апеллятивов, от которых они были образованы, установить крайне трудно даже в том случае, когда изучаются многочисленные однотипные факты, например, сотни названий на гласный +

-иъга 5 или -ас Отсюда следует, что этимологическим разысканиям в области субстратной топонимики должно предшествовать тщательное топологическое, лингвогеографическое и статистическое изучение материала для того, чтобы иметь хотя бы минимум надежных исходных данных.

Однако полученная таким путем информация всегда будет очень неполной, во-первых, в силу ограниченности самого топонимического материала по сравнению с породившим его языком, во-вторых, вследствие того, что возможности изучения субстратной топонимики имеют свои пределы, К.

D o n н е г, Samojedische Worterverzeichmsse, MSFOu, LXIV, Helsinki, 1932; «К. Donners kamassisch.es Worterbuch nebst Sprachproben uud Hauptziigen der Grammatik», bearb. und hrsg. von A. J. Joki, Helsinki, 1944; L. P. P о t a p о v, Zuni Problem der Herkunft und Ethnogenese der Koibalen und Motoren, JSFOu, 59, Helsinki, 1957 (в последней из названных работ приведены словари койбальского п моторского языков, собранные Г. Спасским); А. П. Д у л ь з о ы, Словарные материалы XVIII в.

по кетскпм наречиям, «Уч. зап. [Томск, пед. ин-та]», XIX, 2 — Лингвистические пауки» 1951. В ходе работ Саянского отряда Севернорусской топонимической экспедиции (1S63—1964 гг.) было установлено, что некоторые из обрусевших южносамодийцев-камасияцев еще помнят в той или иной степени свой родной язык.

Вопреки мнению И. М. Дунаевской, высказанному в предисловии к кн.:

И. Ф р и д р и х, Дешифровка забытых письменностей и языков, М., 1961 т стр. 6.

В. Н. Т о п о р о в, Из области теоретической топономастики, ВЯ, 1962, 6, стр. 5.

В дальнейшем этот тип именуется: на -ньга.

О ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ СУБСТРАТНОЙ ТОПОНИМИКИ 5

зависящие от объективных качеств материала. Функционирующая топонимическая система не содержит полной информации даже о фонетической структуре языка (например, об интонации) и об именном словообразовании, так как в топонимике может быть представлен далеко не весь деривационный инвентарь; что касается лексики, то она отражена здесь в высшей степени однобоко и избирательно, а словоизменение и синтаксис — вообще фрагментарно.

Разумеется, в разных языках доля морфологии и синтаксиса в формировании топонимической системы различна. Императивные конструкции в русской микротопонимике встречаются в таком количестве, что о них можно говорить как об особом топонимическом типе, а не просто казусе (ср. на территории Архангельской области названия урочищ: Боли серцо, Вали вон, Вздерни ножки, Гуляй мегиь, Кол тащи, Разломи ноги и т. д.). Однако намного богаче глагольная топонимика Казахстана {Вие олъген «лошадь издохла», Той берген «пир устроили» и т. д.) 7, своеобразие которой бросается в глаза, как бы подчеркивая то более общее правило, что топонимическая система обычно в очень слабой степени отражает морфологический и синтаксический ярусы языка. Не случайно русские императивные конструкции, примеры которых были приведены выше, обнаруживают явную тенденцию к субстантивации, о чем свидетельствуют такие параллельные формы, как Вздерниножка, Разломйнога, склоняемые по обычной модели: на Вздерникожку. По-видимому, и тюркские глагольные топонимы могут рассматриваться как субстантивированные атр и бути вы: Вие олъген «(место, где) аз дохла лошадь».

Так как семантику лексических и грамматических элементов субстратной топонимики раскрыть крайне трудно, первоначально необходимо обработать топонимический материал количественными методами — выявить формативы и основы, установить соотношение типов, составить топонимические карты, определить характер адаптации, провести фонетический анализ. Только после этого можно переходить к этимологическим построениям.

Успех исследования во многом обусловливается объективными качествами самого топонимического материала, т. е. теми его особенностями, которые не зависят от исследователя и методов его работы. Так, во-первых, чем выше ф о р м а л ь н о с т ь географических названий, тем легче они классифицируются и интерпретируются. В частности, субстратная топонимика с четко выраженными лексическими детерминативами проницаемее тех названий, в которых такие детерминативы отсутствуют.

Например, в субстратной топонимике русского Севера ряд лексических детерминативов устанавливается при сопоставлении с номенклатурными географическими терминами живых финно-угорских языков (детерминатив пельда увязывается с карел, peldo «поле»; оя — с финно-карел. о)а кручей»; нема, немъ — с финно-карел. niemi «мыс»). Выявление и интерпретация детерминативов позволяет соотнести топонимический материал с географическими объектами и установить значение тех топооснов языкаисточника, которые связаны с областью географической терминологии.

В отличие от финно-угорской топонимики для русских географических названий классные показатели нехарактерны (топонимы Белый могут с равным основанием относиться к ручью, хребту, поселку, мысу, покосу, оврагу, логу; Белая — к реке, горе, деревне; Белое — к озеру, селу, полю, болоту).

Сев.-русск. диалектн. жег «излучина реки; мыс» коми-зырян, диалекты, мег «излучина».

Казахские топонимы приведены в русской передаче.

А. К. МАТВЕЕВ Вторым, столь же важным объективным обстоятельством, которое во многом определяет успех исследования, является количество зафиксировавжых топонимических фактов одного порядка. То обстоятельство, что тог ЕЛИ ЕНОЁ топонимический тип представлен большим числом названии, позволяет точно установить ареал этого типа, определить фонетическую структуру, а также путем сравнения с другими типами выявить общие топоосновы (например, сопоставление топонимов Челмус, Челма. Челмозеро, Челжужи и т. д. дает возможность установить общую для этих типов топооснову челм).

В-гретьих, представляется существенной степень плотности ареала данного типа. Названия могут быть многочисленны, но рассеяны на обширной территорииt Ее образуя значительных компактных скоплений.

Если же имеется несколько зон уплотнения, то это всегда вызывает сомнение в единстве происхождения данной топонимики. Названия на -юга, например, образуют довольно обширный, но четко локализованный плотный ареал между р. Онегой, Сухоной и Коми АССР. В единстве их происхождения сомневаться не приходится. Наоборот, названия на -ньга отмечены не только в треугольнике между р. Онегой, Сухоной и Пинегой, но и па Кольском полуострове, в Карелии, бассейне р. Юг, в Марийской АССР, в Коми АССР и даже в Сибири. С уверенностью можно говорить о единстве происхождения только тех топонимов на -нъга, которые засвидетельствованы на территории русского Севера, где их ареал необыкновенно плотен. Что касается сибирских названий на -нъга, то они, видимо, ВОСХОДИТ к иным источникам, образуя другой очаг этого ареала, а если учитывать зону, свободную от -ньеа, на Урале, то, очевидно — и другой ареал. Следозательно, чем плотнее ареал, тем меньше сомнений в единстве происхождения топонимов, входящих в его пределы. Чем ареа.т неопределеннее, чем больше в нем зон уплотнения, тем больше вероятности, что он восходит к разным источникам, тем труднее данный топонимический тип поддается объективным методом анализа. В таких случаях необходимо раздельно произвести фонетический анализ наиболее компактных сгущений, сравнить полученные результаты, и только после этого ставить вопрос о генетической связи двух или более топонимических ареалов. Отсюда становится ясным, почему точечному методу воспроизведения топонимов должно быть отдано предпочтение по сравнению с изображением изоглосс, штриховкой или качественным фоном.

Наконец, четвертое объективное обстоятельство, которое может затруднить или облегчать изучение субстратной топонимики, связано с характером и интенсивностью адаптации. Здесь следует остановиться на ряде вопросов. Прежде всего, многое зависит от того, непосредственно ли усвоена топонимика данного субстратного языка адаптирующим (русским) языком или через я зык-посредник, иными словами является ли она субстратной ила субсубстратной. Можно с уверенностью считать, что древняя топонимика Среднего Урала (Бисёртъ, Кишёртъ, Сысёртъ, Тавда, Ревда, Салда), в основном, по-видимому, финно-угорская, была первоначально тюркизована и уже в этой тюркизованной форме усвоена русскими. В атом случае мы имеем дело с субсубстратом, который, естественно, гораздо труднее поддается формальному и фонетическому изучению, чем субстрат 8.

Кроме того, многое определяется тем, насколько адаптирующий язык отличается по своей структуре от языка усваиваемой топонимика: наприпер, тюркизация сопровождается переносом ударения на последний слог s Эта сторона вопроса подробно рассматривается в статье А. П Д у л ь з о н а «Вопросы этимологического анализа русских топонимов субстратного происхождения».

О ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ СУБСТРАТНОЙ ТОПОНИМИКИ

и в ряде случаев развитием сингармонизма, что может полностью изменить систему вокализма субстратной топонимики, тогда как севернорусское наречие при ассимиляции топонимов сохраняет дорусскую акцентуацию — ударение на первом слоге, а также весьма отчетливые рефлексы сингармонизма.

Наконец, приходи!ся считаться с особенностями адаптации, обусловленными диалектными различиями как в языке-источнике, так и в языке усвоения. Так, в субстратной топонимике русского Севера есть безусловно родственные названия на -еаъма ~ -озъма (Нерезъма, Селезъма, Векозьма, Колозъма) и -ежма ожма (Колежма, Лилежма, Луидожма, Торожма). Единственное отличие между звуковой трактовкой формантов состоит здесь в отражении субстратного звонкого спиранта типа *zfz в виде з' (КолоУма) и ж {Колежма). Ареалы этих названий не выяснены, но даже если они окажутся различными, то будет трудно ответить на вопрос — отражает ли это различие диалектную черту языка-источника или оно ни;шано спецификой произношения соответствующего звука в смежных русских диалектах. Вполне возможно, например, что шепелявый звонкий спирант типа *z" воспринимался в одних русских диалектах как мягкое ж\ с последующим отвердением ж' ^ ж в соответствии с общерусской тенденцией, а в других диалектах — как шепелявое з" или мягкое з\ Есть еще ряд объективных обстоятельств, которые могут способствовать исследованию топонимического субстрата, например, наличие дублетных топонимов (ср. русск. Нюеюга и коми Нювъю) или наличие аналогий в структуре топонимических названий терригорально близких языков (ср., например, карел. Korbi]drui и севернорусское субстратное Корбозеро). Однако эти обстоятельства, хотя и важные, все же не имеют такого решающего значения для успеха исследований в области субстратной топонимики, как степень формальности, многочисленность фактов одного порядка, плотность ареала и, наконец, характер адаптации — качеств.

которые предопределяют характер исследования и ограничивают его возможности.

К этим объективным моментам следует добавить ряд субъективных требований, которые надо соблюдать, чтобы получить надежные результаты.

Первое из этих требований состоит в том, что каждый топоним должен быть достаточно точно привязан географически, а вся исследуемая территория равномерно изучена. При нарушении этого требования искажается плотность ареала и его конфигурация. Кроме того, неравномерность изученности территории может привести к тому, что будет утрачен ряд данных, важных для целей словообразовательного и фонетического анализа. Поэтому в основу исследования должна быть положена или карта определенного масштаба, или материал, собранный при сплошном обследовании территории.

Второе требование, которому следует уделить особое внимание, так как оно нарушается очень часто, сводится к тому, что топонимический материал, используемый для словообразовательного и фонетического анализа, должен быть однороден. До сих пор приходится встречаться с мнением, что все необходимые для изучения топонимики той или иной территории данные можно найти в письменных источниках, например в писцовых книгах и актах генерального межевания, или извлечь из топографических карт. Нет сомнения, что исторические документы и топографические карты всегда будут очень важным источником для топонимических исследований и особенно при составлении топонимических словарей и атласов; однако трудно, например, производя формальный и фонетический анализ, полагаться на разновременные фиксации в писА. К. МАТВЕЕВ цовых книгах, где одно Е ТО же название предстает в самом разном облике прежде всего вслэдствЕе ошибок при записи и переписке 9.

Субстратная топонимическая система, в частности словообразовательная и: фонетическая системы субстратной топонимики, должна изучаться прежде всего на основе полевых материалов. Суть дела состоит в том, что сохраняемые в народной памяти многочисленные топонимы одного типа образуют строгую систему, которая подвергалась регулярным изменениям. Информаторы, хорошо владеющие местной топонимической системой (например, коренные жители деревни), почти всегда употребляют субстратное название в одной форме, которую можно считать основной.

Таким образом, субстратные топонимы очень устойчивы. В противном случае они, не имея внутренней формы, не могли бы выполнять свою основную функцию выделения объекта из ряда ему подобных. Это доказывается всем топонимическим материалом, собранным на местах. Исключено, чтобы топоним Мехреыъга имел параллельные формы Мехрега или Мехрела, а топоним Юрас — Юрола или Юрома. В топонимической системе субстратные топонимы обычно функционируют в одной основной форме, которая может усложняться различными деривативами на почве языка усвоения [Ракула^Ракулка, Ракулъская), при этом во многих случаях субстратный топоним доходит до нас только в форме, осложненной русским словообразовательным суффиксом — Туросский ручей (^* Ту рос). Межцу тем в исторических документах чаще всего фигурируют разные варианты субстратных топонимов, порожденные как разновременностью фиксации и эволюцией названий, так и небрежностью составителей и переписчиков. Для целей структурно-словообразовательного и фонетического анализа этот материал использовать нельзя до тех пор, пока на основе изучения полевых материалов не будут установлены основные словообразовательные типы и фонетические особенности субстратной топонимики. Когда это будет выполнено, извлеченный из исторических документов материал можно привлечь для пополнения фактов и объяснения их эволюции, т. е. для уточнения данных о топонимической системе, особенно в диахроническом плане.

Для целей словообразовательного и фонетического анализа непригодны в полной мере и топографические карты. И дело здесь не только в том, что на них не отмечается ударение и отсутствуют многие микроп»понимы, а прежде всего в ошибках, допущенных топографами при записи названий и при составлении карт.

Разумеется» надо иметь в виду, что топографические карты все же передают основные черты топонимической системы, хотя и с разной степенью точности (в зависимости от масштаба). Поэтому они могут Ныть использованы для того, чтобы получить общее представление о топонимической системе, что может быть сделано довольно быстро ввиду компактности источника. Однако к топонимическому материалу, и.шл^ченному из топографических карт, надо относиться с большой осторожностью. Выделяя субстратный элемент гусь со значением «река», Е. М. Поспелов исходит из картографической формы Кыргусъ, в то время как в действительности, по данным Картотеки севернорусской топонимики, местное население произносит Кыргус, что доказывает связь этого топоНе случайно Е. М. Поспелов, настаивая на использовании топонимических данных, содержащихся в исторических источниках (указ. соч., стр. 38), и собственной исследовательской практике предпочитает исходить из однородного шпоримлп, извлеченного из географических карт. В противном случае он оказался бы ш-цед неразрешимой проблемой, какую из приведенных им четырех форм — Саьыпел()ы, Сялыпелды, Сппелда или Сайпелда — избрать для структурно-фонетического анализа.

Е. М. П о с п е л о в, указ. соч., стр. 35.

О ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ СУБСТРАТНОЙ ТОПОНИМИКИ 9

нима с ареалом -ус и опровергает тезис о том, что этот топоним будто бы представляет собою словосложение коми-зырян, кыр «обрыв» с неизвестным по происхождению словом гусь «река».

Вопрос об однородности топонимического материала заслуживает особого рассмотрения еще в одном аспекте. Дело в том, что при выявлении ареалов необходимо считаться, во-первых, с языковыми границами, а, во-вторых, с данными лингвогеографического анализа топонимов.

Критика регионального подхода к топонимике, сопровождаемая интенсивным внедрением «глобальных» исследований *\ имеет свою отрицательную сторону, способствуя установлению обобщенных псевдоареалов для формально совпадающих топонимов разного происхождения.

Карта 2, приведенная Е. М. Поспеловым, воспроизводит именно такой обобщенный ареал 1 2, включающий в себя по крайней мере три топонимических зоны: 1) прибалтийско-финских названии на -as, -us на территории Финляндии и Карелии, 2) севернорусских субстратных топонимов на -ас и -ус, 3) вол го-окских названий на -ус 1 5.

Обобщение этих ареалов недопустимо, во-первых, потому, что существует языковая граница между ареалами I, II и III, а во-вторых, потому, что ареал III не содержит названий на-ас. Первоначально надо было сравнить между собою фонетическую структуру этих трех ареалов по отдельности и только после этого ставить вопрос об их тождественности (или нетождественности). Однако Е. М. Поспелов, признавая разное происхождение изучаемых названий, при типологических и структурно-фоветических сопоставлениях исходит из обобщенного ареала, совмещая в одной плоскости различные факты и постулируя их однотипность. Это производится тем легче, что Е. М. Поспелов считает возможным объединять названия на -с и -с' как двусложные, так и односложные (ср. Вангус и Кусь—стр. 36), не считаясь тем самым с элементарными принципами типологического анализа и не замечая к тому же, что названий с формантом -усъ в севернорусском ареале вообще нет.

Для того чтобы доказать прибалтийско-финский характер части севернорусских субстратных топонимов на -ас и -ус (ареал II), нужно прежде всего объяснить, почему в них отсутствуют типичные прибалтийско-финские группы кш и кс. Так как таких групп в ареале II нет, то Е. М, Поспелов приводит, исходя из обобщенного ареала, прибалтийско-финские топонимы из ареала I: Коксус-Ярви, Ваксаус-Ярви (стр. 34). Чтобы доказать, что элемент гусь в уже приведенном Кыргусъ (фактически Кыргус) из ареала I означает «река», приводятся топонимы Пъянгус пЛёхгус из ареала III (стр. 35). Наконец, чтобы доказать, что группа ндр не имеет дифференцирующего значения (стр. 32), приводятся в одном ряду факты из ареалов II (Нондрус) и III (Индрус), при этом автор умалчивает, что в названиях на -ас эта группа не встречается. Ясно, что такой отбор фактов не может способствовать точности типологического и структурно-фонетического анализа, а кроме того, ведет к просчетам в области этимологии. Из карты 3, приведенной Е. М. Поспеловым, следует, что прибалтийско-финские названия на -ас и -ус, этимологизируемые из финского языка, обнаруживаются на всей территории русского Севера вплоть до бассейна р. Мезени (стр. 36), т. е. почти во всем ареале II.

Далее автор приводит в качестве иллюстрации те этимологии, которые, " См., например: В. А. Н п к о н о в, Пути топонимического исследования, сб.

«Припципы топонимики», стр. 83—86.

Е. М. П о с п е л о в, указ. соч., стр. 31. Ссылки на статью Е. М. Поспелова далое приводятся в тексте.

В дальнейшем соответственно ареалы I, II, I I I. Заметим, что если бы Е. М. Поспелов был последователен, то он присоединил бы к обобщенному ареалу -ас, -осу -ус и балтийские названия на -as и -us, образующие ареал IV.

1LJ А. К. МАТВЕЕВ по-йядимсшу, считает наиболее убедительными. Однако почти все удачные эгнмо.тогди относятся к ареалу I. Таковы: Гирвас (фин. hirvi «лось»), Кор бас (фин. korpi «глухой лес»), Hyp мае (фин. nurmi «лужайка, луг»), Варусова гора (фин. vaara «горка»), В конечном счете получается так, что прибалтийско-финское происхождение топонимов на -ас и -ус из ареала I доказывается путем приведения примеров из заведомо прибалтийско-финского ареала II.

Разумеется, в ареале II, т. е. на территории русского Севера, могут встретиться отдельные названия на -ас и -г/с, связанные по происхождению с прибалтийско-финскими источниками 1 6. Однако большинство севернорусских гидронимических названий на -ас и -ус не имеет отношения к прибалтийско-финским языкам.

Из всего сказанного следует, что при «объективном» изучении субстратной топонимики необходимо основываться только на однородном материале, строго соблюдая при этом принципы типологического, лингвоге о графического и структурно-фонетического анализа.

II. Второй этап изучения субстратных географических названий, в принципе отличный от первого,— топонимическое этимологизирование — представляет собой область, в которой до сих пор процветает крайний субъективизм. Основной задачей этимологических разыскании в топонимике является поэтому объективизация метода, т. е. установление способов проверки (критериев достоверности) топонимических этимологии.

Уточняя наше прежнее положение о различии задач этимологических разысканий в области лексики и топонимики, заметим, что целью этимологических исследований в области субстратной топонимики является раскрытие внутренней формы названий, т. е. значения апеллятивов, лежащих в основе топонимов, так как лексического значения как такового топонимы пе имеют. Утверждение, что собственные имена образуются путем сужения значения нарицательных, а нарицательные путем расширения значения собственных 17, неверно по существу, так как не может сужаться или расширяться то, чего вообще нет. Собственное имя имеет только внешнюю и внутреннюю форму, которую в субстратных названия х необходимо раскрыть.

Итак, топонимическая этимология отличается от лексической, вопервых, по своей цели — следует установить значение, а не происхождение слова, а, во-вторых, по характеру — она почти всегда условна, так как в огромном большинстве случаев ее невозможно доказать. Поэтому среди топонимических этимологии выделяются две неравные группы: 1) т о ч н ы е, или д о к а з а н н ы е, которых сравнительно немного, и 2) п р е д п о л о ж и т е л ь н ы е, или у с л о в н ы е, относящиеся к подавляющему большинству названий.

Точные, или доказанные, этимологии, вообще говоря, встречаются не так редко, но на фоне множества предположительных они всегда являются событием. Здесь речь идет, разумеется, о таких субстратных топонимах, которые не имеют дублетных (русских) соответствий (ср. саам. Акк-явр и русск. Бабозеро), так как наличие дублетных топонимов (калек и полуСреди них еегь явно ошибочные. Например, топонимы Ляртос, Пяртус нельзя сопоставлять с фин. pirtti, каре.т. pertti «изба» по той причине что прпбалтийскофинские и е никогда не передаются русским 'я.

Предпочтительнее сравнение с карельскими данными (ср. фпн. horpt и карел.

ко Ни) 1в См. об этом нашу статью «О происхождении севернорусской топонимики на ас ж yw («Вопросы топоноыастиьи. Доклады кружка сравнительно-исторического языкознания [Уральск, гос. ун-та]», 1, Свердловск, 1962, стр. 13).

См. об этом, например: Э. Б. А г а я н, Введение в языкознание, Ереван, 1959, стр. 223.

О ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ СУБСТРАТНОЕ ТОПОНИМИКИ Ц

калек) делает излишней этимологизацию. Каким путем можно установить точную этимологию субстратных топонимов при отсутствии таких дублетов0 Топоним этимологизируется точно в тех случаях, когда значение названия находит подтверждение в свойствах соответствующего географического объекта, иными словами — когда значение подтверждается характером реалии.

Разумеется, географические реалии в разное степени обладают свойством подтверждать этимологическую интерпретацию топонимов; в наибольшей степени таким свойством обладают обычно лишь те реалии, которые не являются яингйчыии объектами 1 8,— озера, возвышенности, населенные пункты. При этом следует иметь в виду два весьма различных ло трудности случая: этимологизацию лексических детерминативов и топооснов. Систематическое соответствие топоформанта и класса топонимических реалий всегда наводит на мысль, что перед нами лексический детерминатив; при этом этимологии получают убедительное подтверждение в характере реалий. К этой группе относятся, например, этимологии детерминативов юга, юг, курга, важ, сира, енгаръ, оя «река, ручей»-, вожа «исток», курья, курье «речной зал ЕВ», лахта, лохгпа «залив», салма в пролив», немъ, нема «мыс», вара, вар, вера, беръ.бера «гора (или лес)», пельдо «поле», ранда, ронда «берег» и др. Из многочисленных доказательств точности этимологии такого рода ограничимся одним примером. Названия на печь, нема, как правило, связаны с населенными пунктами или лугами, которые расположены на мысах в течении реки. Регулярность соответствий между топоформантом и реалиями обычно является достаточным основанием для того, чтобы отличить лексический детерминатив от морфологического форманта и установить значение этого лексического детерминатива, гак как особые топонимические морфемы (типа русского ск в названиях городов) встречаются редко, особенно в языках, где топонимика характеризуется лексическими детерминативами, например в финн о- горских.

Значиюльно сложнее обстоит дело с точной этимологизацией топооснов. Принцип сопоставления с реалиями и здесь имеет решающее значение, но и силу единичности факта соответствие между топоосновой и реалией не носит такого ясного характера, как связь между лексическим детерминативом, в роли которого обычно выступает номенклатурный географический термин, и классом топонимических объектов. Поэтому «точные» этимологии топооснов установить значительно труднее, и они относятся главным образом к часто повторяющимся топоосновам.

Сказанное можно пояснить примерами «точных» этимологии:

1. Па русском Севере часто встречаются названия рек с топоосновой явр (Явроньга, Явроя), увязываемой с саам, jaur «озеро». Все топонимы этого рода обозначают реки, протекающие через озера, что подтверждается как топографическими картами, так и экспедиционными материалами.

2. На территории Архангельской области и Карелии есть много названий с топоосновой челм (Челмус, Челмозеро, Челмохта, Челмужи), сопоставляемой с саам, coalme «пролив». Все названия с этой топоосновой Линейные объекты имеют сравнительно небольшое значение для проверки этимологии, поскольку географические характеристики таких реалий варьируются на различных участках объекта вследствие его протяжен вести. Объясняя Верюга как «лесная река» (коми зырян, вор «лес»), а Шуя как «болотная» (карел, SEW «.болото»), не следует забывать о том, что наличие соответствующих реалий в условиях русского Севера не является сколько-нибудь серьезным доказательством правильности этимологии, так как здесь трудно найти реки, которых нельзя было бы назвать «лесными»

или «болотными».

12 А. К МАТВЕЕВ обозначают ИЛЕ озерэ, состоящее из двух водоемов, соединенных проливом, ЕЛН населенный пункт, находящийся на берегу пролива.

3. Село Шотог&рка, расположенное на высоком берегу реки Пинеги, состоит из деревень Чуга, Холм, Гора, Заручей. Субстратное название Чуга интерпретируется на финно-угорской почве как «гора» (ср. саам.

йэкка, коми чцк, хант. чугас «гора, возвышенность, холм»). Таким образом, названия Холм и Гора являются дублетными топонимами (кальками) дорусского Чуга. Правильность этимологии подтверждается тем, что другая деревня Чуга, находящаяся в низовьях р. Пинеги, расположена на очень высоком холме.

4 В низовьях р. Башки есть гидронимы Лумбожа и Войвожа, которые истолковываются из коми-зырянского языка как Южный и Северный приток {Лун вож is. Вой еож). Действительно, эти реки являются соответственно южным и северным истоками р. Нессы, впадающей в Натку.

5. Название деревни Керас (верховья р. Пинеги) истолковывается на почве коми языка как «возвышенность, покрытая лесом; крутой берег* (коми-зырян, керос). Эта деревня действительно расположена на крутом обрывистом берегу р. Пинеги.

5. Название луга Лохта (нижнее течение р. Суры, притока Ппноги) объясняется из прибалтийско-финских языков как «залив» (фин. lahti).

Как сказалось, этот луг примыкает к длинному речному заливу, существующему до сих пор.

Можно было бы привести и другие случаи «точной» этимологизации.

топооснов, но сколько бы их ни было, они все равно встречаются очень редко по сравнению с множеством предположительных или условных этимологии, к которым часто приходится относить на первый взгляд несомненные интерпретации, например, такие как Изюга «каменная рока»

(коми-зырян, из «камень»), Верюга «лесная река» (коми-зырян, вор «лос»)г Чухчаяемъ «глухариный мыс» (саам, cuhc «глухарь»), Кургозеро «журавлиное озеро» (карел, kurgi «журавль»). При всей убедительности этих этимологии они все же остаются недоказанными, а вероятность их достоверности — различной.

Использование реалий для подтверждения правильности этимологии в некоторых случаях может дать хорошие результаты, однако не вес исследователи считают целесообразным применение этого метода. Так, В. А. Наконов сформулировал принцип «относительной негативности названий», считая наивным географическим натурализмом любую попытку обнаружить прямое отражение свойств объекта в названии 1 9.

Общий смысл этого нового принципа В. А. Никонова сводится к тому, что чем реже то зли иное явление встречается в действительности, тем возможнее называние топообъекта соответствующим апеллятивом. Парадокс называния, следовательно, заключается в том, что частота соответстпующих реалий и топонимов обратно пропорциональна. Отсюда с неизбежностьюследует, что нельзя видеть в названии прямое отражение свойств объекта.

Тезис о том, что название часто дается по редкому предмету, явлению, признаку, разумеется, не вызывает никаких сомнений, но абсолютизировать его нельзя, так как те факты топонимики, которые можно объяснить на основе «относительной негативности» (пример В. А. Никонова: Стеклянная падь, названная так за вставленный в окно фанзы осколок бутылки), представляют собою частный случай номинации. Возникновение большинства топонимических названий не имеет к этому принципу никаСм.: В. А. Н и к о н о в, Пути топонимического исследования, сб. «Принципы топонимики», М., 1964, стр. 77—79; е г о ж е, Закон ряда в географических названиях, uOnomastica», IV, 1, 1958.

О ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ СУБСТРАТНОЕ ТОПОНИМИКИ 13

кого отношения. Действительность топонимики намного сложнее. С точки зрения упомянутого принципа невозможно, например, объяснить происхождение метафорических названий гор и скал (Копна, Зарод, Стожок, Старик, Старуха, Колокольня, Барабан, Коврига, Бубен, Боярин, Сокол, Пуп и т. д.). Однако ход рассуждений В. А. Никонова парадокса леп даже по отношению к самым обычным случаям называния.

Если последовательно применять сформулированный им принцип, то окажется, например, что оз. Медвежье получило свое название не по той причине, что около него медведи часто встречаются (или встречались), л непременно потому, что они в этом месте являются (или являлись) поражающей редкостью.

Разумеется, можно найти сколько угодно убедительных примеров действия «относительной негативности». Так, в Карелии нет озер с назилниями Чистое, Питное, потому что там во всех озерах чистая вода, и наоборот, в Казахстане, изобилующем солеными озерами, топонимы такого рода встречаются достаточно часто. Однако сколько бы ни было фактов, подтверждающих существованое «относительной негативности», намного больший материал всегда будет свидетельствовать против нее.

На территории Архангельской области согнв" озер называются Глубокими, Долгими, Кривыми, Круглыми, Белыми, Светлыми и Черными, но никому не удастся доказать, что перечисленные топонимы обязаны своим происхождением тому обстоятельству, что глубокие, долгие, кривые, круглые и прочие озера зцесь являются редкостью.

С утверждением о том, что в актах топонимической номинации отражаются только случайности и раритеты, нельзя согласиться, прежде всего, с точки зрения психологии наименования, так как нельзя отказывать любому народу в способности объективно отражать и закреплять в названиях черты окружающей природы и своего быта; это противоречит также фактам топонимической науки.

Что касается утверждения В. А. Никонова о том, что в названии нельзя видеть прямое отражение СВОЙСТБ объекта, то он упускает из виду еще одно обстоятельство. Топоним может зести различную информацию20, в том числе — истинную, отражающую какое-либо действительное свойство объекта (оз. Еловое, окруженное еловым лесом) и ложную (оз. Еловое, окруженное березовым лесом). Первым родом информации В. А. Никонов вообще пренебрегает, хотя ее действенность подтверждается, например, широкоизвестными в геологической практике открытиями месторождений полезных ископаемых по топонимическим данным. В. А. Никонову, очевидно, представляется, что преобладает второй род информации, обусловленной действием «относительной негативности». Однако В. А. Никонов не учитывает, что во многих случаях истинная информация со временем могла стать ложной вследствие изменения географических условий местности, например, замены одного типа леса другим.

Естественно, что в субстратной топонимике в скрытой форме могут содержаться оба вида информации — истинная и ложная, поэтому при сопоставлении топонимов с реалиями надо иметь в виду, в каких случаях при этимологизации скорее всего следует ожидать ложную информацию.

По-видимому, максимум случаев ложной информации приходится на те топонимические названия, которые прилагаются к сравнительно быстро изменяющимся географическим объектам, например, типам лесных угодий.

Подробнее см.: Н. В. П о д о л ь с к а я, Какую информацию несет топоним, сб. «Принципы топонимики».

См., например: Г. В. В а х р у ш е в, Значение топонимики в познании недр Башкирии, в кн.: «Всесоюзная конференция но топонимике СССР [Географического общества Союза ССР]. 28 января — 2 февраля 1965 г. Тезисы докладов и сообщений», Л., 1965, стр. 110—114.

14 А. К. МАТВЕЕВ Сопоставление гопооснов с реалиями — не единственный путь установления истинности топонимических этимологии. К тому же возможности применения этого метода ограничены сферой лексических детерминативов Е тех гопооснов, которые отражают географические особенности гопообъекта. Второй путь, за которым, очевидно, будущее, состоит в следующем. Если на какой-нибудь территории выявлен достаточно многочисленный топонимический тип, обладающий звуковым единством, то мояшо попытаться установить для такого типа серию условных этимологии. Высокий процент семантически оправданных этимологии будет свидетельствовать с том, что хотя бы часть из них истинна.

Этот прием основан на том соображении, что семантика топонимической лен саки ограничена, поэтому при этимологизировании топооснов надо учитывать смысловую (семантическую) мотивированность (или немотивярованность) того или иного названия 2 2. Принцип семантической мотивированности топонимов, разумеется, нельзя абсолютизировать.

В разных языках и на различных территориях характер семантической мотивированности изменяется. Но, по-видимому, существуют и общие семантические закономерности топонимики, как, например, преобладание именных образований над глагольными, терминологической лексики над абстрактной, широкое отражение в названиях географических бъсктов особенностей местности, растительного и животного мира, хозяйства ж культуры, значительный процент антропонимических и этнонимических по происхождению названий в топонимике населенных пунктов it нелинейных объектов, имеющих хозяйственное значение (полей, лугов, o.iep к т. д.), метонимический характер многих названий угодий, метафорииация названий гор и г. д.

В&е эти общие закономерности применительно к определенным я:шкам, территориям и видам топообъектов, конечно, реализуются по-своему.

Поэтому возникает задача изучения общих и частных принципов, по которжм даются топонимические названия. Конечно, в топонимике много случайного, например, такие названия озер, как Рубашечное, Постельное или Штанное. Они, вообще говоря, и не столь случайны, хотя предугадать их появление в плане семантической мотивированности невозможно. Но разве можно считать случайным, что в русской топонимике Карелии нет Камышных озер, весьма обычных для Западной Сибири и Северного Казахстана, но часто встречаются Верхние, Нижние и СреОние?

В то же самое время в озерной гидронимике Карелии есть много общего с названиями эзер Западной Сибири и Северного Казахстана. Об;» эти региона характеризуются, например, многочисленными Кали иными, Большими, Кривыми, Долгими, Светлыми, Белыми, Черными, Лебяжьими, Щучьими озерами. Общие черты в семантике озерной гидронимики Карелии, Западной Сибири и Северного Казахстана становятся особенно показательными при сопоставлений названий по смысловым группам, в которых отразилась номинация по определенным признакам (см. тлбл. 1).

Изучение семантической мотивированности топонимов имеет большое значение для этимологических разысканий в области субстратной топонлмики. Установление как общих, так и частных принципов наименования различных топообъектов, по-видимому, откроет новые перспективы для исследования топонимического субстрата. Выявив наиболее важные субстратные топоосеовы определенной территории и установив предпоО необходимости изучения семантической мотивированности топонимов писал А. П. Д у л ь з о н («Вопросы этимологического анализа...», стр. 4(1), указывавший на своеобразие топонимических систем различных языков. Однако в тех случаях, когда мы не знаем языка, особенно важно иметь представление об общих принципах номинацки топонимических объектов.

О ЛИНГВИСТИЧЕСКОМ АНАЛИЗЕ СУБСТРАТНОЙ ТОПОНИМИКИ

–  –  –

ложительно их значение, необходимо обратиться к русской топонимике, в которой могут быть компоненты, калькированные с языка-источника, а также семантически общие элементы, возникшие в языке-субстрате и в русском языке независимо друг от друга, вследствие одинаковых географических условий. Так, например, в топонимике русского Севера в названиях рек часто встречается топооснова явр «озеро», причем реалии подтверждают правильность такой интерпретации. Можно получить и другое доказательство достоверности этой этимологии: в гидронимике Севера имеются десятки русских по происхождению топонимов, образованных от слова «озеро» — Озерная, Озергшиа, Озериха и т. п., поэтому приведенная этимология топоосновы явр семантически оправдана. Точно так же можно получить дополнительные доказательства правильности этимологии топооснов муст «черный», карг «медведь», нюхч «лебедь», сярг «плотва», куз «ель», мянд «сосна» в наличии многочисленных Черных, Медвежьих, Лебяжьих, Плотинных, Еловых и Сосновых озер, рек, лугов и т. д. Для иллюстрации сказанного в табл. 2 ряд севернорусских субстратных названий сопоставлен с соответствующими финско-карельскими топонимами23 и эквивалентными по значению русскими названиями, общность принципов номинации наглядно подтверждает и приведенный для сравнения казахский материал.

Таблица 2

–  –  –

Семантическая мотивированность интуитивно уже давно учитывается топонимистами. Надо надеяться, что изучение как общих, так и частных языковых и региональных принципов наименования топообъектов даст еще одно действенное средство этимологической интерпретации субстратных топонимов.

–  –  –

ДИСКУССИИ И ОБСУЖДЕНИЯ

А. М. ЩЕРБАК

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

Поводом для написания настоящих заметок послужила полемическая статья В. И. Абаева 1. В этой статье немало интересных и полезных высказываний, проникнутых заботой о судьбах науки. Они несомненно привлекут к себе внимание языковедов и будут должным образом оценены.

Вместе с тем указанная статья содержит очень субъективную, неточную Е местами пристрастную характеристику истории и современного состояния советского языкознания, с которой никак нельзя согласиться.

О чем говорит история советского языкознания?

«История советского языкознания,— пишет В. И. Абаев,— ждет правдивого и беспристрастного освещения. Если мы не осмыслим правильно наше прошлоэ1 то аам трудно будет разобраться в настоящем и наметить ясную перспективу на будущее» (стр. 22).

В самом деле, только благодаря правдивому и беспристрастному оснащению ксторЕЕ нашей науки можно получить правильное представление о характере ее развития (прогрессе или регрессе), предохранить ее от проявления весьма нежелательных, пагубных тенденций и создать все предпосылки для успешного движения вперед.

Объективное освещение истории науки большая, ответственная и очень трудная задача, которую невозможно решить в пределах одной журнальной статьи ЕЛИ ОДНОЙ монографии. Необходимы тщательные разыскания, глубокий анализ огромного количества фактов и большой терпеливый труд, связанный с их обобщением. Понятно, что выполнение такой задачи является перспективой весьма отдаленного времени. 1 настоящий же момент могут быть высказаны лишь некоторые частные соображения, носящие характер предварительных замечаний.

Не секрет, чго развитие языкознания в нашей стране было по ровным, напряженным, полным драматических ситуаций. Несмотря на наличие большого количества специалистов, теоретическое языкознание развивалось медленно Е достигнутые успехи являются очень скромными. Недостаточно высок уровень и незначительны масштабы этимологических, сравнительно-исторических и типологических исследований, до сих пор не выработаны строгие принципы составления описательных грамматик.

Причиной этому, однако, являются не «вульгарно-материалистические ошибки» Н. Я. Марра и не «вмешательство» И. В. Сталина, как- принято считать.

Ошибки Н. Я. Марра были слишком грубы и очевидны, чтобы ввести в заблуждение всех ИЛЕ большинство советских языковедо, а «вмешатеВ. И. А б а е в, Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке, ВЯ, 1965, 3. Ссылки на эту статью далее приводятся в тексте.

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ 17

лъство» И. В. Сталина не могло иметь серьезных отрицательных последствий, так как работа «Марксизм и вопросы языкознания» содержала, хотя и элементарные, но в общем верные положения и по существу, чго очень важно, не ограничивала приемы и тематику лингвистических исследований. Причиной хронического «недомогания», частых застоев и спадов является та ненормальная обстановка, которая возникла в языкознании еще при жизни Марра, продолжала существовать после его смерти и которая, так или иначе, дает знать о себе и сейчас.

Основным средством решения научных споров на долгое время стало умышленное перенесение их в область политики. Поток разоблачительных выступлений принижал роль теоретического языкознания я способствовал в целом ряде случаев замене его легковесной наукообразной публицистикой.

Разгрому подверглись все лингвистические школы, кроме яфетидологии, забвению или поруганию были преданы все крупнейшие представители русской и западной лингвистики. Печальная судьба не миновала и В. Гумбольдта, о котором так много хорошего пишет В. И. Абаев и идеи которого по существу призывает развивать.

«Публицистическая» деятельность Н. Я. Марра и его некоторых учеников, на многие годы затормозившая развитие советского языкознания, способствовавшая забвению имевшихся дореволюционных достижений и выхолащиванию всего разумного, что появилось в нем после революции, не была, как пытаются внушить нам, «порождением революционной действительности». Пышное псевдореволюционное фразерство, сочетавшееся с недопустимой грубостью в отношении тех, кто осмеливался мыслить иначе, не имело никакого отношения к революции и сознательно использовалось в целях завоевания монопольного положения в науке.

К сожалению, и в настоящее время изредка появляются «основополагающие» статьи, касающиеся языкознания, которые пестрят установочными высказываниями, рекомендациями и указаниями на необходимость оценки любого конкретного метода с методологических позиций марксизма. Очевидно, печальный опыт опошления марксистско-ленинской философии, когда на протяжении сравнительно небольшого периода времени те или иные приемы лингвистического исследования безответственно назывались то марксистскими, то пул мирно-материалистическими, то субъективно-идеалистическими, не пошел впрок.

Языкознание — общество икай паука?

Автор статьи «Лингвистический модернизм как дегуманизация науки о языке» безоговорочно относит языкознание к числу общественных наук, объединяет последние в рамках так называемого гуманитарного сектора с литературой и искуеством и утверждает, что поскольку все общественные науки, литература и искусство имеют надстроечный характер, их развитие принципиально отличается от развития естествознания, математики и техники (стр. 25, 26).

Так ли обстоит дело в действительности^ Надстройка неразрывно связана с определенным экономическим строем общества, базисом, так что исчезновение этого базиса обязательно приводит к исчезновению или коренному изменению соответствующей надстройки. G появлением нового экономического строя появляется и новая надстройка. При этом политические, правовые, религиозные и отчасти эстетические взгляды общества претерпевают существенную ломку, изменяются в своей основе. Нельзя сказать, что то же самое происходит с языкознанием.

2 Вопросы языкознания, № 6 lg A. M. ЩЕРБАК Совершенно очевидно, что фундаментальные понятия языкознания как науки развиваются независимо от экономической структуры общества з замена одного общественного строя другим не приводит к существенным изменениям этих понятий. Достаточно сравнить, например, любые традиционные грамматики или этимологические исследования, написанные в прошлом и нынешнем столетии, в нашей стране и за рубежом, чтобы убедиться в отсутствии между ними: каких-либо принципиальных различий. Подобное положение объясняется тем, что далеко не все факты языка непосредственно соотносимы с объективной действительностью и отражают ход общественного развития. Фонемы, морфемы, их структурная организация, правила образования синтаксических конструкций имеют чисто лингвистическую сущность, т. е. являются принадлежностью языка как естественного явления, они не чувствительны к изменениям социального строя, развиваются по своим внутренним законам, и для науки, изучающей их объективными методами, как и для всех естественных наук, характерно непрерывное поступательное движение.

Было бы, однако, неверно отрицать вообще наличие надстроечных явлений в языкознании. Область языкознания, охватывающая такие проблемы, как определение места языка в жизни общества, языковая политика, языковые контакты, история слов в связи с историей общества, т. е. все то, что принято называть экстралингвистикой, не может не отражать борьбы разных идеологий и всегда несет отпечаток определенного мировоззрения. Кстати сказать, именно в этой области нередко происходит отложение вульгарно-социологических наслоений, и эволюция ее действительно является извилистой, спиральной.

Что такое структурализм?

Как известно, в настоящее время советские языковеды проявляют большой интерес к достижениям структуралистов и осваивают и дополняют все то полезное, что они: внесли в практику лингвистического исследования.

Об исторических и методологических основах структурализма и его отличительных чертах написано очень много, и нет никакой необходимости говорить об этом еще раз.

Мы ставим перед собой другую цель:

дать критическую оценку некоторым высказываниям о структурализме, встречающимся в нашей литературе.

Некоторые представители традиционного языкознания часто подчеркивают связь структурализма с современным прагматизмом и неопозитивизмом, рассматривают структурализм как проявление упаднического зарубежного модернизма и утверждают, что сущность его — в антиисторизме и в дегуманизации языкознания путем его предельной формализации.

Знакомство с историей возникновения структурализма, изучение литературы и собственный (правда, очень скромный) опыт применения структурных методов позволяют сделать вывод, что такая характеристика является односторонней и необъективной.

Вопрос о гом, где возник структурализм, за рубежом или в нашей стране, в данном случае не принципиален. Все же нельзя не отметить здесь, что Э. Бенвенист основоположниками структурализма считает «трех русских лингвистов»: С. Карцевского, Н. Трубецкого и Р. Якобсона 2.

а Е. B e n v e n i s t e, «Structure» en linguistique, «Sens et usages du terme structure dans les sciences humames et sociales», ed. par R. Bastide, 's-Gravenhage, 1962 стр. 34.

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ 19

Для любого, лишенного предубеждений, языковеда ясно, что самое примечательное и значительное в структурной лингвистике — не философские взгляды ее отдельных представителей, действительно не имеющие ничего общего с марксизмом, а специальные приемы анализа языка, применение которых не может быть безусловно поставлено в прямую зависимость от мировоззрения.

Возникновение структурализма не явилось чем-то внезапным или неожиданным. Почву для него подготовили младограмматики, которые первыми глубоко осознали особую природу языка и избрали объектом исследования язык как таковой, к именно эту сторону младограмматической концепции всесторонне развили структуралисты, противопоставившие ее атомизму и индивидуализму системность и универсализм - В замене атомистических взглядов системными нашли свое выражение общие тенденции науки к всеобъемлющему охвату явлений, ограничению их разнообразия посредством выделения обобщенных типов, или инвариантов, образующих различные системы, и разработке логических принципов анализа самих систем4. Таким образом, структурная лингвистика имеет длительную историю, представляет закономерный этап в развитии мировой науки и никак не может быть подведена под определение модернизма.

Важной опознавательной чертой структурализма, по мнению В. И. Абаева, является формализм «как идеология, т. е. когда он пытается выдать форму явлений за их сущность» (стр. 27).

Традиционное употребление слова «форма» по отношению ко всему материальному в языке является условным. Выразительные средства языка не просто формальная оболочка его идеальной сущности — понятийного содержания, это — то специфическое, без чего язык перестает быть языком, а наука, изучающая его,— языкознанием. Сам факт многообразия, многовариантности материальной стороны, получивший выражение в существовании большого количества разных языков и диалектов, при идентичности, однотипности содержания, свидетельствует об ее особом положении в языке. «Язык есть тоже форма мысли,— писал еще в конце прошлого столетия А. А. Потебня,— но такая форма, которая ни в чем, кроме языка, не встречается. Поэтому формальность языкознания вещественна сравнительно с формальностью логики»5. Нельзя игнорировать также тот очевидный факт, что форма в языке живет и развивается независимо от значения и независимо от воли использующих ее людей, «...форма языка есть нечто объективное, стоящее вне всяких личных мнений, взглядов и вкусов».

Подход к анализу языка со стороны формы не означает игнорирования содержания. Основной целью структурной лингвистики является не просто логически непротиворечивое описание или моделирование выразительной стороны языка, а исследование ее как средства передачи содержания.

Что касается огульных обвинении сторонников структурной лингвистики в антиисторизме, то они явились в значительной мере следствием недоразумения. Достаточно напомнить, что представители пражской школы никогда не игнорировали историю языка и придерживались той См.: N. T r u b e t z k o y, La phonologie actuelle, «Psychologic de langage», Paris, 1933, стр. 245, 246.

См.: В. А. Л е к т о р с к и й, В. Н. С а д о в с к и й, О принципах исследования систем, ВФ, 1960, 8, стр. 67—79.

А. А. П о т е б н я, Из записок по русской грамматике, I, Введение, Воронеж, 1874, стр. 83.

• Е. Ф. Б у д д е, Методология русского языкознания, «Научно-педагогический сб.», III, Казань, 1926, стр. 12.

20 А, М. ЩЕРБАК точки зрения, что СЕСтемность одинаково характерна и для синхронного и для: диахронического плана 7.

Упрекать структуралистов в дегуманизации языкознания все равно, что ставать в вину Колумбу существование Америки; языкознание как не гуманитарна я наука существовало параллельно гуманитарному языкознанию задсэлго до возникновения структурализма. Античная, древнеиндийская и арабская грамматические традиции не пренебрегали собственно лингвистическим описанием языка. Еще в период их зарождения появились теории звуков, перечни синтаксических правил и списки форм — прообразы современных парадигм и, следовательно, уже тогда в изучении языка наряду с «человеческим фактором» его происхождения к существования (язык возник в человеческом обществе и не мыслим вне его) важную роль играл естественный фактор его функционирования и развития.

Вряд лл можно согласиться и с тем определением структурной лижгВЕСТЕКЕ-, которое дает ей С. К. Шаумян — «наука, имеющая СВОЕМ предметом изучение естественных языков с точки зрения их преобразования в абстрактные коды, служащие формальными моделями естественных языков йs.

Лингвистические модели являются абстрактными гипотетическими построениями, которые создаются дедуктивным путем, на основе определенных логических посылок и правил, не выводимых непосредственно из анализа конкретных языковых фактов.

Моделирование — методический прием исследования, используемый для получения новых, более точных, более достоверных знаний об объекте, но не сами эгн знания 9. Сами по себе модели ничто. Можно создать бесчисленное количество моделей, и все они окажутся фикциями, если «коэффициент полезного действия» их, их объяснительная способность будет ничтожной или равной нулю. Иными словами, моделирование не самоцель, не конечная цель лингвистического исследования, а только начало его, точнее, одно нз начал, так как вполне допустимы и другие приемы. Поэтому нет оснований сводить к нему все содержание структурной лингвистика з, тем более, считать его центральной задачей теоретического языкознания вообще.

Те советские языковеды, которые разделяют взгляды на язык представителей пражской школы (так называемый функциональный структурализм) и пользуются соответствующими приемами структурного анализа, рассматривают структурную лингвистику как новое и в основном: прогрессивное направление традиционного языкознания 1 0, отличающееся См.: uProblemes de methode decculant de la conception de la langue comme systeme.., TCLP, I, 1929, стр. 7, 8. Cp, об этом у Б. Трнка: «Уже с самого начала своего существования пражская школа выдвигала в противоположность женевской школе мысль о том, что язык представляет собой не только синхронную систему, в которой „tout se tient", но и систему, находящуюся в определенном временном движении»

(Б. Т р н к а и др., К дискуссии по вопросам структурализма, ВЯ, 1957, 3, стр. 47).

С. К. Ш а у м я н, Лингвистические проблемы кибернетики л структурная лингвистика, ВФ, I960, 9, стр. 122.

См.: А. А. З и н о в ь е в, И. И. Р е в з и н, Логическая модель как средство научного исследования, ВФ, I960, 1, стр. 83.

Возникшая в среде представителей нового лингвистического направления тенденция отрицать преемственность теоретических взглядов и какую-либо связь с предшествующими направлениями и датировать начало истинно научного языкознания временем возникновения своей школы является неоправданной, странной и непонятной.

Любопытно, что она проявляет себя и в отношении нетрадиционных школ. На один из таких случаев указывает, в частности, Э. Хауген. «В американской теоретической литературе,— пишет он,— редко встречаются ссылки на произведения де Соссюра, Трубецкого и какого-либо другого европейского лингвиста, хотя это были теоретики, вооружившие вас знаниями, которыми мы пользуемся и теперь. И хотя автор настояЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ 21 от всех предыдущих направлений главный образом методической и в меньшей мере предметной стороной. Такая оценка структурализма, повидимому, больше других соответствует фактическому положению вещей.

Что является содержанием теоретического языкознания?

Название этого раздела может показаться несколько смелым и претенциозным, но мы далеки от того, чтобы что-то категорически устанавливать, отвергать или навязывать. Все изложенное ниже—частные замечания и соображения по вопросу, который неоднократно ставится в статье В. И. Абаева и который должен быть подвергнут всестороннему рассмотрению.

Содержанием теоретического языкознания являются различные взгляды на о б ъ е к т, ц е л ь и м е т о д ы лингвистического исследования, и вся история языкознания, история многочисленных школ и направлений отражает эволюцию этих взглядов и их борьбу.

I. Наиболее важное место в языкознании занимает проблема объекта, которая на первый взгляд кажется надуманной или по крайней мере не представляющей никаких трудностей. В действительности же эта проблема настолько сложна, что вплоть до настоящего времени вызывает большие споры и решается по-разному.

В самом общем смысле объектом лингвистического исследования является язык, что совершенно очевидно и не требует доказательства. Трудности объясняются неодинаковым пониманием языка. Язык рассматривается: 1) как совокупность выразительных средств, 2) как единство звуковой формы и понятийного содержания в его особом преломлении,

3) как система чистых отношений (ср. у Ф. де Соссюра: «язык есть форма, а не субстанция»), 4) как деятельность, связанная с порождением текста, служащего целям коммуникации, и т.д. Примечательно,что Л. Ельмслев предлагал даже определять язык негативно п.

Язык необычный, уникальный объект, многоплановый и многосторонний, и существо проблемы заключается совсем не в том, чтобы доказывать или оспаривать возможность разных подходов к его исследованию.

Важно установить, что в языке собственно языковое, создающее его специфику, и какой из подходов является собственно лингвистическим.

Разного рода мысленные эксперименты, сама языковая действительность и анализ некоторых давно сложившихся научных понятий и определений приводят к выводу, что собственно языковое в языке — его материальная, или выразительная, сторона, имеющая сложную и чрезвычайно подвижную структурную организацию, и что в исследовании языка лингвист должен исходить из его формы. Что же касается идеальной стороны — содержания мышления, то она выступает как нечто внеязыковое.

хотя проявляется лишь в форме языка, который в свою очередь выступает только «как непосредственная действительность мысли». Иногда наряду с понятийным содержанием выделяют специфически языковое щей работы является одним из самых преданных: почитателей Блумфилда и Сепира, тем не менее, он считает ограниченной точку зрения, что настоящее языкознание будто бы начинается с деятельности этих ученых» (Э. Х а у г е н, Направления в современном языкознании, сб. «Новое в лингвистике», I, М., 1960, стр. 245). См. также у А. Мартине:

«Название книги Ельмслева, восьми претенциозное, уже само представляет собой целую программу: речь идет об основах не одной из лингвистических теорий, а об основах лингвистической теории вообще» (А. М а р т и н е, О книге «Основы лингвистической теории» Луи Ельмслева, сб. «Новое в лингвистике», I, стр. 440). К сожалению, этой же «болезнью» страдают и некоторые советские структуралисты, L. H j e I m s I e v, Principes de grammaixe generale, KjabenhaviL, 1928, стр. 23.

22 А. М. ЩЕРБАК содержание — значение 12, однако наличие двух содержаний или двух уровней одного содержания, внеязыкового и собственно языкового, является иллюзорным. Значение действительно свойственно языку, и язык существует постольку, поскольку существует значение, но это значение вовсе не содержание, не эманация мышления, а функция фонической формы, заключающаяся в передаче определенных понятий, в соотносимости с определенным понятийным содержанием, функция, закрепляемая общественной практикой и лежащая в основе того, что принято называть единством языка и мышления. Это значение обычно не входит в круг исследовательских интересов лзнгвиста, и им занимаются психологи.

Разрыв выразительной стороны и содержания, т. е. обособление языка от мышления, а мышления от языка, не отражает внутренней природы ни языка, ни мышления. Подобный разрыв носит эвристический характер.

Он является приемом, способствующим выделению той стороны явления, исследование которой обеспечивает наиболее глубокое и правильное понимание его в делом. Иначе говоря, мы имеем дело с единым комплексным явлением («язык ж мышление»), объектов исследования же может быть два и больше («язык», «мышление», «значение»).

Выразительные средства обладают признаками системы и структуры.

Это значат, что объектом лингвистического исследования могут быть парадигматические отношения и синтагматические связи. При этом системный подход к языку предполагает рассмотрение его структуры, анализ же структуры может ограничиваться простой констатацией последовательностей текста, что характерно, например, для классического американского дескршгтивизма.

Особого внимания заслуживает возможность восприятия языка как процесса, отмеченная еще В. Гумбольдтом (язык — организм и язык — деятельность, ((беспрестанное повторение действия духа на членораздельный звук для претворения его в выражение мысли») и Ф. де Соссюром («в любую минуту язык есть и живая деятельность и продукт прошлого») и абсолютизированная сторонниками трансформационного анализа. Необходимо только отметить, что при всем различии восприятия языка как организма или продукта прошлого и восприятия его как деятельности или процесса, одно из них не исключает другого, а дополняет. И было бы не вполне правильно видеть в исходящем из этого различия делении грамматики на классификационную, или таксономическую, и трансформационную, или порождающую, отражение 13 разных уровней развития новейшей теории и следствие ее дальнейшего полного раздвоения.

II. Общую цель лингвистического исследования можно предположительно сформулировать так: выяснение принципов организации и функционирования выразительных средств языка в отношении к содержанию.

III. Со способами решения проблемы объекта и цели тесно связан выбор методов исследования.

Основные методы исследования языка — анализ по дифференциальным признакам, дистрибутивный анализ, трансформационный анализ, моделирование и т. д. Почти каждый из них имеет ограниченную сферу применения: анализ по дифференциальным признакам рассчитан главным Ср. у Т. П. Ломтева: «...установление 1 того факта, что значение языкового зкака наряду с понятием, представлением, ощущением является одной из форм отражения объективной действительности, имеет принципиальное теоретическое значение», и далее: «Значение есть выражаемое: оно идеально» (Т. П. Л о м т е в, О природе значения языкового знака, ВФ, I960, 7, стр. 130).

См.: N. C h o m s k y, The logical basis of linguistic theory, «Proceedings of the IX International congress of linguists, Cambridge, Mass., August 27—31, 1962», London, 1964, стр. 922—924.

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКЕ 23

образом на фонологический уровень, дистрибутивный анализ используется на любом уровне 1 4, однако наиболее эффективен он в морфологии и синтаксисе, область плодотворного применения трансформационного анализа — синтаксис. Поиски универсального метода лингвистического исследования связаны с попыткой построения дедуктивной теории языка, впервые предпринятой Л. Ельмслевом.

Обособленное место в иерархии методических приемов занимают сравнительный и сравнительно-сопоставительный методы.

В разных науках, в зависимости от характера исследуемых явлений, используются или индуктивныег ила дедуктивные, ЕЛЕ Е те И другие методы. Когда явление неоднородно и многообразно, наиболее эффективный путь его познания — Б восхождении от частного к общему, когда же явлению свойственна однородность, повторяемость тех ЕЛЕ ИНЫХ элементов, полезнее вести исследование в обратном направлении, двигаясь от общего к частному.

Знакомство с языком и его спецификой прЕводит к заключению, что собственно лингвистическая теория может успешно развиваться только при сочетании индукции с дедукцией, однако в своей основе она должна быть индуктивной. Недостатки традиционного языкознания, имеющего большие достижения, объясняются не тем, что оно пользовалось индуктивными методами, а тем, что ЭТЕ методы не были в достаточной мере строгими, объективными.

Возможность создания лингвистической теорЕЕ чисто дедуктивным или преимущественно дедуктивным путем кажется сомнительной. Язык как в статическом восприятии, так и в его интерпретации как процесса, неоднороден, нерегулярен Е противоречив, и формализация его как целостной системы или структуры представляет большие трудности. Формализация же эволюции языка, по-видимому, вообще исключена: никакая дедуктивная схема не может стать аналогом (моделью) естесгвенного исторЕческого процесса, так как последний регулируется не только внутренними импульсами системы, но и воздействием внешних факторов (кроме того, действие языковых закономерностей в отличие от естественных законов ограничено их взаимным противодействием, временем, пространством и даже средой) 1 5.

Необходимо ля размежевание традиционной и структурной лннгвлстика?

Сама постановка подобных вопросов необычна, противоестественна для науки: у науки есть своя, внутренняя, логика развития, не имеющая ничего общего ни с капризами моды, ни с конъюнктурными соображениями и особенностями вкуса, ни с произволом отдельных, даже влиятельных лиц. Эта логика такова, что все случайное, поверхностное в науке быстро отступает на задний план и предается забвению и, напротив, все основательное, глубокое, открывающее перспективы ее дальнейшего развития в конце концов пробивает себе дорогу.

Попытки конъюнктурного административного воздействия на ход развития науки никогда не приносили успеха и слишком дорого обходились государству.

Разумеется, понятие уровня в языке весьма относительно.

См.: J. V a ch. e k, On some basic principles of «classical)) phonology, eZeitschrift fur Phonetik, Sprachwissenschaft und Kommuaikationforschung», 17, 5, Berlin, 1964, стр. 414.

ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ

№6 1965 А. В. ДЕСНИЦКАЯ

ДРЕВНИЕ ГЕРМАНО-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЛИ

В СВЕТЕ ПРОБЛЕМ ИНДОЕВРОПЕЙСКОЙ

АРЕАЛЫЮМ ЛИНГВИСТИКИ

J. Вопрос о древних германо-албанских языковых связях составляет часть проблемы определения места, занимаемого албанским языком в составе индоевропейского лингвистического единства. При изучении этого вопроса необходимую историческую предпосылку составляет положение о тем, что Балканский полуостров, как и другие полуострова южной:

Европы, не входил в ареал первоначального распространения индоевропейской речи. Заселение его индоевропейскими племенами, передвигавшимися к югу из более северных областей, происходило в основном на протяжении I I I — I I тысячелетий до н. э. (если не считать более пиздних германских и славянских передвижений, а также возможностей появления отдельных групп носителей индоевропейской речи до III тысячелетия). В процессе этих древнейших переселений появились на Балканах и предки современных албанцев, жившие до того времени где-то в центральной Европе, рядом с другими индоевропейскими племенами.

Древние связи албанского с другими индоевропейскими языками, сложившиеся в добалканский период его истории, представляют большой интерес для изучения ареальных отношений внутри индоевропейской лингвистической общности, так как это единственный, помимо греческого и, возможно, армянского (если считать его связанным с фригийским), живой: язык, представляющий речь индоевропейских племен, заселявших в древностЕ Балканский полуостров. Как бы ни решать вопрос о его происхождении — в пользу иллирийской, фракийской, дако-мизииской гипотезы — в любом случае албанский продолжает непрерывную линию развития некоего древнего языка, принадлежавшего к одной из центральных частей индоевропейского лингвистического ареала. В силу превратностей исторической судьбы эта часть оказалась выпавшим звеном и системе лингвистических фактов, составляющих предмет индоевропейскою сравнительного языкознания. Именно поэтому изучение связей генетического и контактного характера, определяющих положение албанского в кругу родственных языков, важно как один из путей заполнения весьма ощутимой лакуны в сети фактических данных, находящихся в распоряжении индоевропейской ареальной лингвистики.

II. Для индоевропейского сравнительного языкознания проблема соотношения албанского с родственными ему индоевропейскими языками имеет два аспекта: 1) собственно генетические связи и 2) связи, обусловленные историческими контактами древнейшей поры, т. е. периода, предшествовавшего переселению праалбанцев на Балканы. Что касается связей, сложившихся позднее, уже на Балканском полуострове, то они относятся к области проблем собственно «балканской лингвистики)/.

ДРЕВНИЕ ГЕРМАНО-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ 25

1. Принадлежность албанского к индоевропейской языковой семье была впервые определена еще в 1835 г. в работе И. Ксиландера 1. На этапе первичной систематизации генетических отношений между индоевропейскими языками албанский привлек к себе внимание основоположников сравнительного языкознании прежде всего с этой, точки зрения.

А. Шлейхер, составляя свою схему родословного дерева индоевропейских языков, поместил албанский в «греческую семью пелаогийской ветви» и усматривал в нем результат изменения или -«разложения организма» древнегреческого языка 2. Это суждение Шлейхера не было основано на детальной проработке языковых материалов, но скорее на чисго внешних соображениях, в основном географического порядка. В дальнейшем оно было отброшено ввиду его полного несоответствия реальному соотношению лингвистических фактов. В 1854 г. Фр. Бопп убедительно доказал, что албанский, принадлежа к индоевропейской семье языков, не связан, однако, более тесными отношениями родства НЕ С ОДНИМ ЕЗ сохранившихся представителей этой семьи. При этом Бопп специально подчеркнул полную несостоятельность мнения о ближайшем родстве албанского с греческим 3.

Со второй половины XIX в. попытки определения непосредственно генетических связей албанского языка внутри индоевропейского лингвистического единства направлялись на установление его отношения к исчезнувшим языкам древних народов Балканского полуострова. Поскольку область современного расселения албанцев частично покрывает территорию, занимавшуюся в античную эпоху иллирийскими племенами, с самого начала казалась естественной мысль о том, что албанцы — потомки иллирийцев, а язык их — продолжение древней иллирийской речи.

Это положенно, высказывавшееся и ранее 4, сформулировал в своих исследованиях Г. Мейер, выдающийся албановед конца XIX в. 5. Его мнение разделяли G. Бугге, К. Бругман, П. Кречмер, Г. Педерсен и др.

В 20—30-х годах XX в. гипотезу об иллиризме албанского поддержал Н. Йокль, обосновавший свою позицию детальным анализом скудных остатков иллирийской речи*. Йокль не отрицал возможности участия также фракийских элементов в формировании албанской народности и ее языка.

Против иллирийской гипотезы в определении генетических связей албанского выступил еще в конце XIX в. Г. Хнрт 7. Исходя из прямолинейной концепции деления всех индоевропейских языков на группы centum и satam, он отрицал какую-либо возможность сближения иллирийского, который он относил к числу языков centum, с сатемным албанским. Его точка зрения надолго утвердилась в языкознании, особенно благодаря полемической статье Г. Вейганда, который сформулировал J. R i 11 е г von X y i a n d e r, Die Spractie der Albanesen oder Shkipetaren, Frankfurt am Main, 1835.

A. S c h. l e i c h. e r, Linguistische Untersuchimgen, II, Bonn, 1850, стр. 138 и след.

Fr. B o p p, tfher das Albanesische in semen verwandtscnaftlichen Beziehungeo, «Abhandl. der Kon. Akad. der Wissenschaften zu Berlin», Berlin, 1855, стр. 459.

См.: J. T h u n m a n n, Untersuchungen iiber die Geschichte der ostlichen europaischen Volker, Leipzig, 1774.

' G. M e y e r, Essays und Studien zur Sprachgeschichte und Volkskunde, I, Berlin, 1883, стр. 53.

N. J o k 1, Albaner, в кн.: «Realiexikon der Vorgescnichte», hisg. von Ebert, I, Berlin, 1924, ' H. H i г t, «Indogermanica. Forscnungen iiber Sprache und Geschichte Alteuropas», hrsg. von H. Arntz, Halle/Saale, 1940.

G. W e i g a n d, Sind die Albaner dieNachkomrnen der Illyrer oder der Thraker?

«Balkan-Archive, I I I, Leipzig, 1927.

26 А. В. ДЕСНИЦКАЯ целый список аргументов против иллирийской гипотезы и отстаивал собственное мнение о фракийском происхождении албанского языка. Аргументация Вейганда приобрела известную популярность главным: образом среди языковедов, не занимавшихся албановеденнем специально.

С точки зрения научного албановедения нельзя не заметить слабость этой аргументации 9.

Тезис о фракийском происхождении албанского языка Вейганд обосновывал в первую очередь тем, что старые албано-румынские языковые связи могли возникнуть лишь на фракийской почве. В целом, предлагавшаяся в работах Г, Вейганда трактовка вопросов албанской языковой и этнической истории была полностью подчинена разделявшейся этим автором концепции сложения румынской народности в центре Балканского полуострова, к югу от Дуная 1 0.

Собственно албановедческая аргументация, привлекавшаяся ВеЁгандом, была довольно поверхностна и в ряде моментов субъективна 11.

Сторонниками фракийской гипотезы в вопросе о происхождении албанского языка были также Г. Барич и Д. Дечев 1 2.

В недавнее время Вл. Георгиев выдвинул точку зрения о том, что албанский является продолжением дако-мизийского языка, отличного в * Наиболее убедительным из доводов Вейганда многим казалось повторяемое нередко и сейчас утверждение его о том, что албанцы не могут считаться потомками иллирийцев, в частности, сотому, что албанская терминология мореплавания и рыбаой ловли является заимствованной; между тем иллирийцы были известны Б древности как опытные мореплаватели. Искусственность этого аргумента совершенно очевидна для всякого, кто имеет более или менее конкретное представление о территории Албании и образе жизни ее населения. Дифференцированной терминологией морского судоходства и рыбной ловли пользуются лишь жители рыбачьих поселков, непосредственно расположенных на берегу моря. Терминология эта действительно (и это отмечалось еще до Вейганда) включает в себя большое количество иноязычных элементов (итальянских, греческих, турецких), что вообще характерно для этой специальной лексической сферы в странах восточного Средиземноморья. Что касается жителей албанских сел и городов, лежащих в некотором расстоянии от моря и не связанных с морскими промыслами, то они этой лексикой не владеют по вполне понятным причинам. В особенности это относится к горным районам, составляющим: значительную часть албанской территории.

Аналогичное соотношение, без сомнения, существовало и в античную эпоху.

Мореплавателями были, конечно, отнюдь не все иллирийцы, но лишь некоторая часть нх, жившая на побережье. Основная масса иллирийских племен, населявших северозападную часть Балканского полуострова, занималась земледелием и скотоводством, будучи, по всей вероятности, столь же мало связана с морем, как и современные албанские крестьяне. Поэтому отсутствие унаследованной от иллирийцев, т. е., иначе говоря, исконно албанской, терминологии мореплавания и рыбной ловли никак не может служить аргументом против гипотезы оо иллирийском происхождении албанцев.

Утверждение Вейганда об отсутствии старых географических названии на иллирийской территории, отразивших исторические закономерности фонетики албанского языка, было в свое время убедительно опровергнуто в исследованиях U. Йокля (N. J о k I, Zur Geschichte des albanischen Diphthongs ~ua~ -ue-, IF, 50, 1932, стр. 33— 34; e г о ж е, Balkanlateinische Studien, «Balkan-Archiv», IV, Leipzig, 1928; е г о ж е, Zu den lateinischen Elementen des albanischen Wortschatzes, «Glotta», XXV, 1936). Новейшие данные по этому вопросу содержатся в исследованиях Э. Чабея (см.: Е. Q аЬ е j, Problem! i autoktonise se shqiptarevet пё driten e emravet te vendcve, «Buletin i Universitetit Shteteror te Tiranes», Seria Shkencat Shoqerore, 1958, 2; e г о ж ет Einige Grundprobleme der alteren albanischen Sprachgeschichte, «Studia Albanica», 1, Tirana, 1954).

G. W e i g a a d, Vorwort, zugieich Programm des Balkanarchivs, «Balkan-Archiv», I, Leipzig, 1925. См, также: е г о ж е, Ethnographie von Makedonien, Leipzig, 1924, стр. 11 и ел.

Критический разбор точки зрения Вейганда содержится в рецензии Н. Йокля («Indogennanisches Jahrbuch», XIII, стр. 188).

Н. B a r i c, [рец. на кн.:] N. Jokl, Albaner, «Архив за арбанаску старину, ]език и етнологп]у», II 1, Београд, 1924; е г о ж е, Istorija arbanaskogjezika, Sarajevo, 1959; Д. Д е ч е в, Характеристика на тракийския език, София, 1952.

ДРЕВНИЕ ГЕРМАНО-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ 27

ряде своих фонетических признаков от фракийского 13. В интересной концепции: Вл. Георгиева остается неясным существенно важный вопрос о соотношении дако-мизийского с иллирийским или, иначе говоря, с языком тех племен, которые населяли в древности западную часть Балканского полуострова и, подобно фракийскому и дако-мизийскому, оставили следы в виде обширной ономастики и единичных глосс. Нельзя не заметить, что большая часть фонетических признаков, реконструируемых Георгиевым для дако-мизийского14, совпадает с фонетическими чертами балка но-иллирийского типа речи; сходную картину обнаруживает и так называемый мессапский язык, известный по многочисленным надписям из южной Италии 1 5. Отсюда может следовать вывод о том, что некоторыми из фонетических особенностей, отличавших, согласно Георгиеву, дакомизийский ог фракийского, охватывалась довольно большая часть древнебалканского языкового ареала, включая не только дако-мизийский и праалбавский, но и тот тип индоевропейской речи, который условно можно обозначить как иллирийский. С другой стороны, сама широта распространения этой суммы фонетических признаков делает ее недостаточно специфичной для отождествления праалбанского с дако-мизийским.

В отношении лексики гипотеза Вл. Георгиева недостаточно подкреплена надежными собственно албанскими этимологиями.

В последние годы иллирийская гипотеза снова находит много сторонников. Кроме В. Пизани 1 6, ее поддерживают В. Цимоховскии, Э. Хэмп и Э. Чабей, выдвинувшие ряд новых аргументов 17.

При крайней бедности фактических сведений об иллирийской и фракийской (соответственно и дако-мизииской) речи (немногие глоссы и обширная ономастика, дающая, однако, мало реальной лингвистической информации), а также при исторической неопределенности самих понятий «иллирийцы»18 и «фракийцы», вряд ли можно ожидать достижения полной ясности в определении генетических связей албанского с тем или иным из древних языков Балканского полуострова.

Тем не менее, если понимать под условным названием «иллирийский»

или точнее — «б а лкано-иллирийский» — остатки языка (или языков) племен, населявших в античную эпоху северо-западную часть Балканского полуострова19; оказывается, что именно в этих материалах до сих Б. Г е о р г и е в, Тракийският език, София, 1957; е г о ж е, Albanisch, Dakisch-Mysisch. und Rumiinisch. Die Herkunft der Albaner, «Балканско езикознание», II, София, 1960; е г о ж е, Българска етимология и ономастика, София, 1960.

См.: VI. G е о г g i e v, Albanisch, Dakisch-Mysisch und Humanisch, стр. 14.

1Ь Ср.: О. Н a a s, Mossapische Studies, Heidelberg, 1962, стр. 166 и ел.

w Y. P i s а и i, Les origines de la langue albanaise. Questions de principes et de methode, «Studia Albanica», Tirana, 1964, 1, стр. 63 н ел. См. также: е г о ж е, Linguistica generate e indoeuropea, Milano, 1947.

W. С i m o c k o w s k i, Prejardhja e gjuhes shqipe, «Bui. i Univers. te Tiranes», Ser. Shk. Shoq., 1958, 2; E. P. H a m p, Albanian and Messapic, «Studies presented to J.

Whatmough.»f 's-Gravenhage, 1957; E. Q a b e j, Disa probleme themelorete historise se vjeter te gjuhes shqipe». «Bui. i Univers. te Tiranes», Ser. Shk. Shoq., 1962, 4.

См. критическую оценку состояния исследований в области иллиристшш, содержащуюся в статье Г. Кронассера (Н. K r o n a s s e r, Zum Stand der Illyristik, «Балканско езикознание», IV, София, 1962).

На постановку вопроса об албано-иллирийских связях не должно, как я полагаю, повлиять то существенное изменение, которое произошло во взглядах Г. Крае на иллирийскую проблему. Как известно, Б ряде своих последних работ Крае в сущности снимал понятие «иллирийского» языка, заменяя его понятием «древнеевропейского* (alteuropaisch) языкового состояния (см. его предисловие к «Die Sprache der Illyriег», I I, Wiesbaden, 1964, стр. VI; специальное изложение эволюции своих взглядов на этот вопрос Крае дал в статье «Vom Illyrischen zum AlteuTopaischen», IF, LXIX, 3, 1964). Новая теория Г. Крае представляет собой в известной мере реакцию на «паниллкрийскпе» гипотезы 30-х годов, в создании которых он сам тогда сыграл некоторую роль. Отправным моментом для такого рода построений было открытие объективного 28 А В. ДЕСНИЦКАЯ пор обнаружено относительно большее число надежных лексических а фонетических соответствий с современным албанским. Значение установленных иллиро-албанских лексических соответствий было подчеркнуто в свое время Йоклем, полагавшим, что «чем скуднее наши сведения о древней л сирийской лексике, тем важнее ее соответствия с албанской»20.

Несомненный интерес имеет сравнение албанских фактов с материалами надписей из южной Италии на так называемом месс а не к ом языке, связь которого с иллирийской речью на Балканах признается рядом исследователей21. Хотя мессапские надписи лаконичны и однообразны в отношении лексики и набора грамматических форм, все же они дают некоторые точки опоры для установления определенных мессапо-албанских соответствий в области лексики и фонетики 2 2.

В то же время количество надежных этимологии, которыми пока располагают сторонники теории о фракийском происхождении албанского языка, гораздо более ограничено. Это касается и дако-мизэнской гипотезы Вл. Георгиев а.

В дальнейшей разработке этой проблемы значительную роль должен играть более углубленный и тщательный сравнительно-исторический анализ албанских языковых материалов, которым предшествующие исследователи далеко не всегда уделяли достаточно внимания. Внутренняя реконструкция древнеал банек ой языковой модели сама по себе несомненно поможет в установлении лингвистических характеристик исчезнувших индоевропейских языков Балканского полуострова.

факта повторяемости некоторых типов ономастики, получивших определение «иллирийских», на обширном ареале юго-восточной, центральной, северной и северо-западнэй Европы — от берегов Адриатического моря до Прибалтийских земель п побережья Атлантического океана. Справедливо отвергая невероятный тезис о «вездесущих иллирийцах» а ища иного объяснения упомянутым фактам, Крае в последние годы жизни развивал идею о существовании древнеевропейского языкового единства, предшествовавшего выделению отдельных лингвистических групп в западной части индоевропейского языкового ареала. Разрабатывая эту свою новую концепцию, Крае развернул;

целую серию интересных исследований в области ономастики. Независимо от направления ж результатов этих исследований, нельзя, однако, игнорировать тот объективный факт, что в античную эпоху в северо-западной части Балканского полуострова проживали племена с индоевропейской речью (это определяется с достаточной убедительностью, несмотря на скудность материалов), не относившиеся ни к числу греческих, ни к числу италийских и иногда обозначавшиеся античными авторами как «иллирийские». Речь этих племен, конечно, не может быть определена как «древ не европейская» — в том смысле, как употреблял этот термин Г. Крае. При всей скудности документации, здесь все же следует искать какой-то определенный индоевропейский язык, находившийся в специфических отношениях с другими, более «ли менее близкородственными ему языками. Раскрытие этих отношений составляет одну из конкретных проблем современной компаративистики; в частности, оно непосредственно важно для изучения древних языковых отношений Балканского полуострова. При этом вряд ли есть необходимость отказываться от привычного и поддержанного античной традицией наименования «иллирийский», отмечая, конечно, его известную неопределенность и тем самым условность.

N. J о к 1, А1Ъапег, стр. 85.

См.: Н. К г a h e, Die Sprache der Illyrier, I — Die Quellen, Wiesbaden, 1955, стр. 9. Характерно, что во втором томе этой серии (Н. К г a h e, Die Sprache der Illyrier, II, Wiesbaden, 1S64) Г. Крае опубликовал две монографии, специально посвященные памятникам мессапского языка (С. de S i m о п е, Die messapischen Insdmften и J. U n t е г m a n n, Die messapischen Personennamen). Более сдержанную позицию в этом вопросе занимает О. Хаас, считающий преждевременным вывод о ближайшем родстве мессапского с иллирийским. См.: О. H a a s, указ. соч., стр. II и ел.

Э. Хэмп, собравший до двух десятков албано-мессапских лексических соответствий, некоторые из которых можно считать достаточно убедительными, полагает, что эти «значимые соответствия специфического характера» дадут «значительный материал дополнительного порядка, на котором мы сможем надеяться построить твердое доказательство родства иллиро-мессапского и албанского языков» (Е. Р. Н а т р, Albanian and Messapic, стр. 87). Выявленные Хэмпом албано-мессапские фонетические соответствия также представляются довольно определенными.

ДРЕВНИЕ ГЕРМАНО-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ 29

Однако при всем том трудно надеяться, чтобы иллиро-фракийская или (с новейшим уточнением) иллиро-дакомизийская контроверза могла, наконец, выйти из состояния более или менее вероятных гипотез и окончательно решилась в ту или иную сторону.

2. Изучение отношений албанского с другнъга индоевропейскими языками выявило: а) сохранение в нем ряда общих для всей лингвистической семьи унаследованных элементов; б) соответствия, ограниченные определенными ареалами и свидетельствующие о контактных связях между индоевропейскими племенами в эпохи, предшествовавшие разделению древней языковой общности.

Результатом этимологических исследований Г. Мейера явилось определение многочисленных и характерных связей албанского прежде всего с языками североевропейского ареала — балтийскими, славянскими и германскими. Г. Педерсен добавил к наблюдениям Мейера несколько характерных албано-армянских лексических соответствий.

Н. Йокль, в результате проведенной им большой серии исследований албанской лексики в ее исторических и ареальных связях с различными индоевропейскими и неиндоевропейскими языками, пришел к выводам, подтвердившим точку зрения Г. Мейера. Йокль полагал, что специальные лексические соответствия албанского с се верпоинд о европейскими языками, относящиеся преимущественно к области примитивного сельского хозяйства, леса, обработки дерева, говорят о древнем соседстве предков албанцев с предками балтийских, славянских и германских народов где-то в лесной зоне на северо-востоке Европы. В подтверждение этой мысли Йокль приводил также некоторые обнаруженные им древние албанофинноугорскне лексические соответствия, свидетельствующие^ древних контактах 2 3.

Делались и другие попытки определения места албанского (вернее «шротоалбанского») языка в кругу индоевропейских диалектов доисторического периода. Так, например, Г. Барич предполагал существование особого албано-фрако-фригийско-армянского диалектного единства, в котором фракийский и фригийский языки должны были занимать промежуточное положение между албанским, с одной стороны, и армянским,

-с другой 24. Гипотеза эта мало связана с реальным характером языковых фактов. Фракийский и фригийский языки почти неизвестны, а утверждение о наличии специальных связей между албанским и армянским требует доказательств более веских, чем несколько лексических соответствий, отмеченных Педерсеном. Попытка самого Г. Барича обнаружить такие связи в области фонетики и морфологии представляется очень неубедительной.

В предложенной Вл. Георгиевым схеме диалектного членения индоевропейской лингвистической общности эпохи раннего неолита совсем не учтены наблюдения, сделанные предшествующими исследователями относительно связей албанского с балтийскими, славянскими и германскими языками. Эти языки Георгиев выделил в особую «северноиндоевропейскую группу», а албанский объединил вместе с греческим, македонским, индо-иранским, фригийско-армянским, фракийским, пеласгским и карийским языками в составе «цент рал ьноинд о европейской» группы.

Эта схема не подкреплена конкретной лингвистической аргументацией.

N. J о k I, Zur Vorgeschich.te des Albanischen und der Albaner, «Worter und Sachen», XII, 1929, стр. 63 и ел.

м Н. В а г i с, Istorija arbanaakog jezyka, стр. 28.

В. И. Г е о р г и е в, Исследования по сравнительно-историческому языкознанию, М., 1958, стр. 276 и ел.

30 А. В. ДЕСНИЦКАЯ Фракийский, фригийский, пеласгский, карийский 2 6 — это в сущности почти неизвестные величины; специальные соответствия албанского с индо-нранской речью не обнаружены; вопрос об албано-армянских соответствиях нуждается в более углубленной разработке, а албано-греческие лексические связи в большинстве своем относятся к позднейшему периоду исторических контактов греков и албанцев, в основном уже на Балканском полуострове 27.

Более удачную схему отношений албанского с другими языками древнего индоевропейского ареала предложил В. Пизани; «мы можем различить среди индоевропейских элементов албанского, помимо тех, которые присущи большинству индоевропейских языков, также известное количества элементов отдаленной эпохи, связывающих его с языками северного центра Европы, т. е.— перечисляя в порядке нарастающей важности отношений — с германскими, балтийскими и славянскими; несколько более поздний слой показывает нам связь албанского с фракийским и через его посредство с фригийским и армянским (и иранским), кроме того, с греческим или, вернее, с некоторыми из диалектов, которые впоследствии приняли участие в образовании греческого единства, и с будущими оско-умбрскими диалектами»28.

Эта хронологическая схема приблизительно отражает достигнутые до сих пор результаты сравнительно-исторического исследования албанских языковых фактов. Следует напомнить также, что В. Пизани считает албанский язык продолжением иллирийского.

III. Выявленные предшествующими исследованиями особые связи албанского с северноиндоевропейскими языками — балтийскими, славянскими, германскими, дают основания искать добалканокую родину той группы индоевропейских племен, к которой принадлежали предки албанцев, где-то по соседству с областью расселения соответствующих северноиндоевропейских племен. Языковые связи возникли в результате более или менее длительных исторических контактов между племенами, входившими в состав одной из региональных общностей внутри еще сохранявшего относительное единство индоевропейского ареала.

В лексических соответствиях, объединяющих албанский полностью или частично с северноиндоевропейской языковой группой, иногда участвуют также кельтские и италийские языки, что говорит о территориальной непрерывности области расселения индоевропейских племен в юго-западном направлении. Вероятно, такая же непрерывность лингвистических связей простиралась и в юго-восточном направлении. Однако большая лакуна в сети языковых фактов, образовавшаяся благодаря почти полному отсутствию конкретных сведений о языках фракийской группы, сильно ограничивает возможности исследования и воссоздания картины диалектных отношений на этом важном участке, принадлежавшем к центральной зоне древнего индоевропейского ареала.

Для определения положения албанского языка с точки зрения индоевропейской диалектной географии интересно отметить его отношение к некоторым важным изоглоссам, пересекавшим всю область древнего лингвистического единства.

В результате специальных исследований В. В. Шеворошкнна выясняется принадлежность карийского к хетто-лувийской языковой группе. См.: В. В. Ш е в о р о ш к и н, Исследования по дешифровке карийских надписей, М., 1965, стр. 285 и ел.

Ср.: V. Р i s a n i, Lexikalische Beziehungen des Albanesischen zu den anderen indogermanischen Sprachen, «Saggi di Hnguistica storica..Scritti scelti di Vittore PisanU, Torino, 1959, CTJ. 134.

V. P i s a n i, L'albanais et les langues indo-europeennes, «Annuaire de l'lnstitut de philologie et d'histoire orientales et slaves»» X, Bruxelles, 1950, стр. 538.

ДРЕВНИЕ ГЕРМАНО-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ 31

\. В албанском языке и.-е краткое *о отражено как а и совпало с рефлексом и.-е. краткого *а.

И.-е. *no№-t-: алб. nate «ночь», ср. лат. пох, metis, др.-ирл. i-nnocht «этой ночью», ст.-слав. ношть, лптов. naktis, др.-в.-нем. naht, др.-инд.

паЫ-.

И.-е. *o$t(h)-: алб. asht «кость», ср. лат. os, ossis, греч. oaisov, хет.

hastai-, др.-ннд, astk-, astki-.

И.-е. *кар-: алб. кар «хватаю», ср. лат. capio «беру», гот. hafja «поднимаю».

Таким образом, в албанском, как и в ряде других индоевропейских диалектов (герм., балт., слав., мессап., балкано-иллир., иран., инд., хет.), снято фонологическое противопоставление н.-е. кратких *о и *я.

Однако в более тесное единство албанский группируется только с балтийскими, славянскими, германскими, иллирийскими и мессапским, так как в отличие от индийских и иранских указанные индоевропейские диалекты охвачены также изоглоссой сохранения и.-е. краткого *е, которое в индоиранской области перешло в а и совпало таким образом с аналогичным рефлексом и.-е. *о и *а.

Вся северноиндоевропейская область, к которой принадлежат также албанский и иллирийский (с мессапским), по признаку сведения индоевропейской схемы трех кратких гласных *е:

*о:*а к схеме из двух гласных 29 противополагается обширной области на юго-западе и юге индоевропейского ареала (кельг., итал., греч., фриг., арм.), где трехчленная схема сохраняется, Е индо-иранской области, где трехчленная модель сведена к одночленной.

2. Индоевропейские звонкие ас пи рир о ванные смычные в албанском отражены как простые звонкие смычные.

И.-е. Hher-: алб. bie «несу, приношу» (*bher6)t ср. гот. baira, ст.-слав.

берк, др.-ирл. Ыги, арм. berem, авест. baraiti (3-е лицо ед. числа), но др.инд. bharami, греч. рер&), лат. fero.

И.-е. *dkeu-b- «глубокни»: алб. det (из *dkeubetc-) «море», ср. гот. diups «глубокий», daupjan «погружать в воду», литов. ctubiis, латыш, duobs «глубокий», duobe «яма», dubuo «бассейн, водоем», ст.-слав, дъно (из *d%bno) и др.

И.-е. *steigh- «шагать, восходить»: алб. shteg (из *stoigko-) «тропа, проход», ср. гот. steigan «восходить», staiga «тропа», литов. sti а «тропа», с т. - с л а в, стигнк, н о г р е ч. GXOT%OQ «ряд, линия».

В этом случае албанский объединяется с большим количеством индоевропейских языков, в том числе, помимо балтийских, славянских и германских, также с кельтскими, иллирийскими, фракийскими и иранскими; тем самым он резко отличен от италийских, венетского и греческого, сохранивших все три ряда индоевропейских смычных и утративших лишь звонкость аспирированного ряда.

Важной инновацией обширного ареала, протянувшегося от иранской языковой области на востоке до кельтской на западе, является объединение в один из двух рядов индоевропейских смычных — простых звонких и звонких аспирированных. Б центре этого ареала лишь германская языковая область не провела этой инновации, осуществив передвижение согласных и сохранив благодаря этому исходную дистантность между тремя рядами индоевропейских смычных. Албанский, как и другие языки указанного ареала, находившиеся в контактных связях с германскими, Аналогичное преобразование трехчленной индоевропейской схемы кратких гласных в двухчленную (*е : *о : *а е : а) характерно также для хеттского языка.

Однако в данном случае скорее можно предполагать независимость сходного развития в географически отдаленном ареале.

32 А. В. ДЕСНИЦКАЯ оказался захваченным инновацией, существенно изменившей систему консонантизма, унаследованную от праязыкового состояния.

3. Албанский относится к числу «сатемных» языков, сохранявших особый палатальный ряд индоевропейских гуттуральных и осуществивший их ассибиляцию.

И.-е. *kens-: алб. thom (из *lcensmi) «говорю», ср. др.-инд, Qamsdyati «возвещает», авест. sah- «возвещать», лат. censed «высказываю суждение», ст.-слав, сьтъ «он сказал» (изолированная форма корневого аориста) 30.

И.-е. *gombko-: алб. гег. dham(b) «зуб», ср. др.-инд, jambhah, ст.-слав.

зъбъ, латыш. zhobs«3y6», ср.-в.-нем. катЪ «гребень», греч. ^6щь~ «гвоздь, клин». »

Однако для албанского языка, так же как для балтийских и (в меньшей мере) для славянских, характерна «непоследовательная сатешюсть».

Это выражается в случаях сохранения смычности на месте ожидаемой ассибиляции, что определялось в свое время явлением депалатализации индоевропейских палатальных в некоторых фонетических позициях (в частности, в соседстве с сонантами г, I). Так, в образованиях от и.-е.

корня *kleu- «слышать, слыть»: ст. -а л б. kl ahet «слывет, зовется», ср. литов. klaustfti, др.-прусск. klauslton, латыш, klausit «слушать», но ст.-слав»

ело ути «слыть» и др. Ср. мессап. повелит, klaohi «услышь!», лат. clueo «слыву, называюсь», др.-в.-нем. hlosen «слушать» и др.

Также алб. mjeker «борода, подбородок», литов. smdkras, smakra «борода», ср. хет. zama{n)kur «борода» и др.-инд. Qmaqru- (из smagm-) «борода».

В албанском вообще, как убедительно доказал Н. Йокль, ассябиляция индоевропейских палатальных осуществилась относительно поздно.

Тождественность развития и.-е. * и */с перед t свидетельствует о том, что и в эпоху своего самостоятельного развития древ не албанский язык продолжал еще сохранять смычное произношение индоевропейских палатальных 31.

«Непоследовательную сатемность» можно считать признаком довольно широкой переходной полосы в центральной части индоевропейского диалектного ареала, к которой, помимо балтийских, славянских и албанского, видимо, принадлежали также иллирийские (с мессапским)32 и фракийские языки. Тенденция к ассибиляции палатальных — мощная инновация, двигавшаяся с востока — в этой полосе заметно ослабевала, встречаясь с надвигавшейся с запада тенденцией к нейтрализации противопоставления палатальных и велярных. Непоследовательность в реализации обеих тенденций определила картину смешения признаков satam и centum, которая в той или иной степени характеризует языки, некогда находившиеся в центре индоевропейского ареала.

Все три указанные изоглоссы, очень важные для составления диалектной карты индоевропейского ареала, являются общими у албанского с балтийскими языками. Со славянскими и германскими языками общность оказывается частичной.

С германскими у албанского полное совпадение в отношении перехода и.-е, *о ^ а, но расхождение в отражении индоевропеистах палатальных.

Славянская речь отлична от балтийской, германской и албанской в отВ албанском языке очень мало достоверных примеров на и.-е *к.

N. J о k I, Albaner, стр. 90.

Доказательства принадлежности иллирийского (балкано-иллирийского и мессапского) к группе centum обычно основываются на таких примерах, как мессап.

klaohi «услышь!» и балкано-иллирийское имя собств. Vescleves. Однако в албанском и балтийских языках образования именно от этого же и.-е. корня (*к1еи-) обнаруживают явление депалатализации.

ДРЕВНИЕ ГЕРМАНО-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫКЭВЫЕ СВЯЗИ 33

ряжении и.-е. *о и *л, результатом совпадения которых в славянском явился гласный о.

Иллирийская речь, в особенности мессапский язык, по всем отмеченным признакам — переход и.-е. *о а, звонких аспирированных в простые звонкие смычные и «непоследовательная сатемность» —примыкает к албанскому и балтийским языкам.

IV. В исследованиях, посвященных лексике албанского языка, довольно широко разработаны его этимологические соответствия с языками северноиндоевропейского ареала — балтийскими, славянскими, германскими. В особенности большой и интересный материал содержится в трудах Н. Йокля 3 3. Хотя произведение числовых подсчетов представляется пока преждевременным и для окончательного обобщения результатов исследований не собран еще весь необходимый материал, уже по предварительному впечатлению более многочисленными представляются албано-балтийские соответствия. Это дает основания предполагать, что лраалбанский имел некогда особо тесные контакты именно с прабалтийскими диалектами.

Картина древних лексических связей албанского со всей северноиндоевропейской диалектной группой предстанет, несомненно, еще более ясно и отчетливо, когда отдельные этимологические разработки, рассеянные по трудам Г. Мейера, Н. Йокля, Э. Чабея и других этимологов албанского языка, будут собраны воедино и дополнены дальнейшими изысканиями в этой области.

Этот важный для индоевропеистики в целом вопрос нуждается в дальнейшем специальном исследовании, том более, что возможности этимологического исследования албанской лексики далеко еще не исчерпаны.

Обильные материалы, поступающие в настоящее время в результате систематического сбора диалектной лексики, проводимого албанскими языковедами, расширяют базу для этимологических разысканий 35.

Предметом внимания в данной стати» являются албано-германские соответствия. Ниже приводится несколько характерных случаев 36, лишь N. J о к 1, Lmguistisch.-kulturhistorLscUe r n t r r s m liungen aus dem Bereicae des Albanischen, Berlin — Leipzig, 1923; е г о ж е, Zur VorL^rhichte des Albanischen und der Albaner, «Worter und Sachem-, XII, 1912. См. таьмн» относящееся к 1920—1925 гг.

специальное исследование Н. Йокля, извлеченное зп его архива и опубликованное в 1963 г.: «Die Verwandtschaftsverlialtmsse des А1Ьашм.1ич1 zu den iibrigen indogermanischen Sprachen («Die Sprache», IX, 2, Wien, 1903).

Примеры соответствий и основанные на них подсчеты, содержащиеся в работе В. Порцига «Членение индогерманекой языковой области» («Die Gliederung des indogermanischen Sprachgebiets», Heidelberg, 1954) охватывают лишь очень незначительную часть материала и поэтому не могут быть сочтены показательными. В несравненно большей степени отражают реальную картину лексических соответствий албанского € другими индоевропейскими языками списки н полечеты, приведенные в статье В. П и з а н и «Lexikalische Beziehungen des Albanesischen zu den anderen indogermanischen Sprachen». Но и списки В. Пизанп далеко не полны. Кроме того, в них содержится некоторое количество спорных, а иногда и ошибочных этимологии (например, сопоставление алб. тоск. murg, -и «монах», производи, «темный, мрачный, одинокий», с др.-исл. тугкг «темный». Албанское слово представляет собой заимствование лат.

monachus, ср. алб. гег. формы mung, muneg. См.: Е. Q a b e i, Studime rreth etimologjise se g]uhes shqipe, XIV, «Studime filologjike», Tirana, 1964, 3, стр. 45).

Новый этап в разработке этимологии албанского языка составляет капитальное исследование Э. Ч а б е я «Studime rreth etimologjise se gjuhes shqipe», печатающееся в албанском научном журнале («Buletin i Universitetit Sb-teteror te Tiranes. Seria Shkencat Shoqerore», с 1964: «Studime filologjike»), начиная с 1960 г.

Приводимый перечень является выборочным о не исчерпывает всех выявленных до сих пор германо-албанских соответствий. Помимо других оснований отбора, учитывалась специфичность соответствий. Поэтому в перечень не вошли многие яркие соответствия, которые нельзя, однако, счесть специфическими. Так, например, в соответствии алб. gjalpe «масло» — др.-в.-нем. salba, помимо германских языков, участвуют 3 Вощ оси ян котнания, До 6 34 А. В. ДЕСНИЦКАЯ часть которых учтена в этимологическом труде Ю. Покорного з :. В некоторых из этих соответствий участвуют и другие языки северноиндоевропейского ареала.

1. алб. barre, -a f. (и.-е. *bhorna) «бремя, груз» — гот., др.-в.-нем., др.-исл. barn «дитя». Ср. выражения: алб. те Ьаггё «беременная» — др.англ. Ъебп mid bearne «быть беременной». Хотя именные образования, связанные с индоевропейским глагольным корнем *bher- (алб. глагол Ыё) широко представлены в большинстве индоевропейских языков, только в германских и албанском встречаем существительные с формантами -noi-na при вокализме *о и сходстве в развитии значения.

2. алб. гег. bri, -ni (основа brin-) «рог» (и.-е. *bhr-no-) — швед, диалектн. brind{e) (*bhrento), норв. bringe «лось», норв. brand {*bhfnto-).

Также ср. латыш, briedis, литов. briedis, д р. - п р у с с к. Ь г о д ^ «лось». Сюда же относятся мессап. ppsv6ov (из *fJpvtov) вин. пад. eXzpov «оленя»

(Гезих.), (JpevTtov «голова оленя» (Гезих.), топон — Brundisium, Bpsvxeoiov, иллир. этнон. BpsvTiot и др. 3 8.

3. алб. bun, -i m. «пастушья хижина в горах», первоначально «жилье», buj\ bunj «ночевать» (1-е лицо ед. числа наст, вр.) от и.-е. *bheu, *bhu-.

Близки по значению: гот. bauan, др.-исл. Ьйа, др.-в.-нем., др.-сакс. Ьпап «жить, обитать, возделывать (землю)»; др.-исл. Ьй п., др.-англ. Ьп т.

«жилье» 3 9. Сюда же можно отнести иллир. топон. BoGtoos, этнон. BuniС другим суффиксом, но сходны по значению: мессап. pips ом, favptaolxia «жилье» (Гезих.), др.-в.-нем. bur m. «жилье; клетка», др.-англ.

bur «хижина».

4. алб. dhi, -a f. «коза» (праалб. *diga) — др.-в.-нем. ziga, греч. фрак.

(Aaxovec) 5ia'aiE (Гезих.) «коза», и.-е. *digh- 4 0.

5. алб. gjalm, - т., gjahne, -a f. «шнурок, бечевка»— др.-в.-нем. sell, др.-сакс. sel, др.-англ. sal «канат, веревка», гот. insailjcn «привязывать веревкой». И.-е. *se (i)-, *sdi-: sl-\ *sei- «завязывать, связывать».

6. алб. kale, -ai, «рыбья косточка, ость у колоса» (и.-е. *skel- «резать») — гот. skalja «черепица», др.-исл. skel f. «чешуйка», др.-в.-нем. scala «оболочка у злака». Образования от этого корня представлены и в других индоевропейских языках. Но лишь в албанском и германских отмечается специальное сходство в строении основы и в значении.

7. алб. helm, -i m. «яд, отрава, печаль, горе» (сннгуляризованная форма мн. числа с умлаутом: helme ^ *halmi- ^ *skolmi-) — др.-в.нем. scalmo «зараза, чума», skelrno m. «преступник» 4 1. От к.-с.*(s)kel- «резать», ср. также фрак. ахосХ^лт] (*skolma) «меч, нож» 4 2. И в этом случае у германского с албанским обнаруживается аналогия в строении основы и развитии значений.

8. алб. глагол hedh «бросать, швырять» — др.-сакс. skictan, др.-в.-нем.

skiogan, др.-англ. sceotan «бросать, метать, стрелять». Ср. также литов.

skudrits, skaudrus, латыш, shaudrs «проворный», русск. кидать 4 3.

также греческий и древнеиндийский. Ср. греч. и.ъос, и др.-инд. sarpis-. Иначе говоря, в перечень не включались соответствия с более широким, возможно, общеиндоевропейским, ареалом распространения. Таких случаев довольно много.

J. P o k o r n y, Indogermanisches etymologisches Worterbuch, 1, Bern, 1959.

Там же, стр. 168.

Там же, стр. 148. Иначе: Е. Q a b е j, Studime rreth etimologjise se gjuhes shqipe, I, «Bui. i Univers. te Tiranes», Ser. Shk. Shoq., 1960, 4, стр. 74.

G. M e у е г, Etymologisches Worterbuch der albanesischen Sprache, Strassburg, 1891,1 стр. 85.

Там же, стр. 151; Е. Q a b e j, Studime rreth. etimologjise se giuhes shqipe,...

«Bui.4 3 i Univers. te Tiranes». Ser. Shk. Shoq., 1963, 1, стр. 116.

J. P o k o r n y, указ. соч., стр. 924.

G. M e у е г, указ. соч., стр. 150; Fr. К 1 u g е — W. M i t z k a, Etymologisches Worterbuch der deutschen Sprache, Berlin, 1957, стр. 648.

ДРЕВНИЕ ГЕРМАНО-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ 35

tl

9. алб. гег. Id, тоск. le {*badno) «оставлять, отпускать», причаст.

lane (*lddno~) «оставленный»; (i) lodhet (*Ied)- «обессиленный, усталый», lodhem (*Ш-) «утомляюсь»— гот., др.-англ. Шап, др.-сакс, latan, др.-в.' нем. Шцап, др.-исл. lata «оставлять, пускать», прилаг. гот. lats, др.исл. latr, др.-в.-нем. 1щ «вялый, ленивый». Образования от этого корня представлены и в других индоевропейских языках, ср. греч. XrfisXy (*Ш-) «утомиться», лат. lassus (*tedtc-) «утомленный». Однако только в германских и албанском языках сосуществуют дифференцпрованные ряды форм со значениями 1) «оставлять, отпускать», 2) «быть вялым, утомленным».

Как и в германских, так и в албанском, глагол со значением «оставлять»

обладает большой грамматической (модальные значения) и словообразовательной продуктивностью. Наконеп, только в германских и албанском сохранились рефлексы древнего морфологического соотношения форм с огласовками, восходящими к индоевропейской формуле чередования *э/ё: гот. ale (lats : letan) — алб. ЙГО (la-: lodh-).

10. алб. (i)lehte «легкий)-) (и.-е. *legik-, * length-) — гот. leihts, др.-в.нем, llht{i), др.-англ. leokt, др.-пел. lettr «легкий». Прилагательные со сходным значением, образованные от того же корня, представлены в ряде индоевропейских языков, ср. лат. levisr лотов, leagvas, lengvhs, ст.слав. льгъкъ. Но только в германских и албанском основа прилагательного имеет суффикс -t- 4 5.

11. алб. lesh, -i m. «шерсть, руно»— нидерл. vlies, ср.-в.-нем. vlius, др.-англ. fleos «овечья шкура г руно». И.-е. *pleus- «щипать шерсть, перья»

и др. 4 6. Сходные образования есть и в других языках, ср. литов. pluskas мн. «космы, волосы», лат. pluma «пух» и др. Но специализация значения «овечья шкура, руно» характерна только для германского и албанского 4 \

12. алб. miell, -i m. «мука»— др.-в.-нем. melo, melau-es, др.-англ.

melu, др.-исл. mjpl. Хотя образования от п.-е.*гпе1- «дробить, растирать, молоть» очень широко представлены в различных языках, германские и албанский объединяются специальным соответствием в образовании именной основы со значением бмука» с помощью суффикса *-уо- : *-meluo-r Это случай полного тождества в строении основы и значения.

13. алб. глагол mund Л) мочь, быть в силах; 2) побеждать, одолевать», существ, mund, -i т. «усилие, напряжение сил, тяжелый труд». Эти слова, дающие в албанском множество производных образовании, обычно сопоставляются с др.-в.-нем. muntar «бодрый, живой», munt(a) rl f. «усердие, рвение», гот. mundrei f. «цель» 4 8 и возводятся к и.-е. *mendh- «направлять мысли, быть оживленным» 4 9 Г к которому в свою очередь относятся литов. mandras, mandrils «бодрый, задорный», ст.-слав, мядръ «мудрый», греч. [Aa\avcD «узнавать, учиться», др.-инд. medhd «мудрость» и др. 5 0.

Э. Чабей восстанавливает для алб. Id, 1ё осневу *!сп-, без элемента -й-, сопоставляя ее с основами слов ст.-слав. 1ёпъ «ленивый», лат. linis «мягкий» (Е. Q а Ь е j, Studime rreth etimologjise se giuhes shipe. XIII. fStudiice Filologjike», 2, Tirane, 1964, стр. 24 и ел.). Эта реконструкция не представляется убедительной, хотя траз^товка развития сочетания *-dn- на албанской сочве действительно имеет своп трудности.

См.: G. М е у е г, указ. соч., стр. 239. В «Этимологическом словаре» Ю. Покорного албанская форма не приведена совсем. В («Этимологическом словаре немецкого языка* Клуге — Мицка (стр. 432) наличие суффикса -t- отмечено как специфическая особенность только германских в сравнении: с другими индоевропейскими языками.

4e J. P o k o r n y, указ. соч., стр. 838.

G. М е у е г, указ. соч., стр. 241. В словаре Ю. Покорного албанская форма не отмечена. Для алб. lesh предлагались ж другие этимологии. См.: Е. a b e j, Studime rreth. etimologjise..., XIII, стр. 21. Однако все они представляются менее удачными, яем 4 8 этимология, предложенная впервые Г. Мейером.

G. M e y e r, указ. соч., стр. 291.

J. P o k o r n y, указ. соч., стр. 730.

Там же.

36 А. В ДЕСНИЦКАЯ 11.-е. *men-dh- представляет собой расширенную форму корня *теп-, образования от которого, существующие во всех индоевропейских языках, передают различные оттенки значений, относящихся к сфере духовной жизни человека. Приведенные выше албанские слова, передающие значения «физической мощи, физических усилий, победы в борьбе», явно стоят особняком среди множества индоевропейских образований, связанных с корнем *теп.

Однако есть возможность предложить другую этимологию этих слов, также связывающую ближайшим образом албанский с германскими языками. Существительное mund, -i m. «усилие, напряжение сил» и глагол mund «могу; я в силах; побеждаю» хорошо сопоставляются с др.-в.нем. munt f. «рука, защита, опека», др.-англ. mund — то же самое, др.исл. mnnd l. -«рука», mundr m. «право опеки». Герм. *mundv- возводится к и.-е. *mn-trt51.

Соответствия в значении «рука» представлены только в италийских языках, ср. лат. manus, -us f. (п.-е. *тэп-), умбр, manuve ев руке», оск.

тапгт (вин. пад.) «руку» и др. Значение лат. manus определяется следующим образом: «рука, как часть человеческого тела; символ силы и власти мужа над женой, символ власти отца семьи (pater familiar); орудие борьбы или труда* 52.

Развитие как германских, так и албанских значений хорошо объясняется из первичного значения «рука» (албанский глагол mund «быть в силах, побеждать» оказывается, таким образом, древним производным образованием). Первичное значение, сохранившееся в германских и италийских языках, в албанском оказалось утраченным. К этому следует добавить, что рассматриваемые образования германских, италийских и албанского языков восходят к индоевропейской гетероклитической именной основе *тэ-г, род. пад. mo-n-es, тл-t-os «рука». От формы древнего номинатива (аккузатива) на -г произведены греч. [хярт] «рука» и албанский глагол тагг (*тпагпд) «беру» (обозначение действия, производимого рукой) ^. Этот факт является дополнительным подтверждением предлагаемой этимологии.

14. алб. гег. га, rani т., тоск. rendes, -i m. «сычуг»— ср.-в.-нем. тепле сычуг» ьх.

15. алб. re, -]a f. «туча, облако», ср. др.-в.-нем. rouh т., др.-сакс, ток, ь:

др.-цел. геукг «дьш»— прагерм. * га и Id- ^ *rou^i-.

16. алб. shparr, -i т. (*sparnv-) — порода дуба (Quercus ccmlerta) — др.в.-нем., др.-сакс, sparro т., ср.-в.-нем. spar re «бревно, балка, стропило», др.-исл. spari, sparri «бревно, балка» (общегерм. *spar(r)an- т. ), др.-в.s нем. sper, др.-англ. spere, др.-исл. sparr «копье» (*sper(r)ti, *sparru-) *.

Сюда же ОТНОСЯТСЯ лат. spams, sparum «короткое копье», греч. ашрос, — н аз в ание рыб ы.

17. алб. shpreh «выражаю, высказываю» (*spreg-sk-)r ср. др.-в.-нем.

sprehJian, др. -сакс, др. -англ. sprecan «говорить». Также в кельтских языках: кимвр. ffraeth (*spraktos) «красноречивый», ffregod «болтовня» 3 8.

Fr. K l u g e — W. M i t z k а, указ. соч., стр. 493.

A. E r n o u t - A. М е i 1 1 е t, Dictioimaire etymologique de la langue latine, 4-e ed., Paris, 1959, стр. 386.

J. P o k o r n y, указ. соч., стр. 740.

N. J о k 1, Zur Vorgeschiclite des Albanischen..., стр. 67.

G. M e у е г, указ. соч., стр. 362; также: Fr. K l u g e — W. M i t z k а, указ.

•соч.,56стр. 586.

N. J o k l, Linguistisch-kulturbistorische Untersuchungen, стр. 187 и ел.

J. P o k o r n y, указ. соч., стр. 990.

Fr. К 1 u g e — W. M i t z k a, указ. соч., стр. 731.

ДРЕВНИЕ ГЕРМАНО-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫНОВЫЕ СВЯЗИ 37

18. алб. lape, -a f., taper, -га f. мсвисающий, дряблый кусок кожи; ременный, несъедобный кусок мяса; кожа, свисающая на шее у вола;

лоскут»-—др.-в.-нем. lappo m., lappa f. всвисающий кусок кожи, материи», др.-сакс, lappom. шола одежды», совр. нем. happen «лоскут» 5 \ В «Этимологическом словаре немецкого языка» Клюге —- Мицка для указанных германских слов восстанавливается, с учетом общегерманского передвижения согласных, праформа *labba, с которой сопоставляются греч. \ofrcc, «нижняя часть уха: лопасть печени», др.-ирл. labur «слабый», лат. labare «шататься» 6 0.

Перечисляя характерные германо-албанские лексические соответствия, не следует отказываться от этого очень яркого случая, хотя он и не подходит под закон германского передвижения согласных. Здесь перед нами слова экспрессивного характера, звуковые особенности которых нередко нарушают строгие закономерности фонетических соответствий между родственными языками. Общегерм. *1арра- обнаруживает специфический для индоевропейской экспрессивной лексики фонетический признак — удвоение согласного S 1.

Для албанского слова и его германских соответствий может быть восстановлен и.-е. корень *iap-, имевший звонкий вариант *lab-. Такая вариантность легко находит себе объяснение при учете экспрессивного характера соответствующих образований, передававших значения «дряблый, свисающий, слабый».

С учетом фонетических особенностей экспрессивной лексики следует трактовать и некоторые другие очень яркие германо-албанские соответствия:

19. алб. flake, -ai. «пламя», flake roj шерпать, полыхать», flakoj «вспыхивать». Сюда же, возможно, относится глагол flak «швырять». Ср. ср.-в.нем. vlackern, соврем, нем. flackern «трепетать (о пламени), мерцать, полыхать». Также др.-англ. flacor «летучий», ср. англ. flakeren, др.-исл.

flgkra «порхать». В «Этимологическом словаре» Клюге — Мицка для всей этой германской группы слов восстанавливается и.-е. корень *plak~/ *pldg- «ударять», ср. греч. Г?Л^УЛУЛ, лат plangere, что, однако, совсем не убедительно.

Сопоставление с очень близкими по форме и значению албанскими словами проводит Э. Чабей б 2. Он с полным основанием отвергает неудачное объяснение Г. Мейера, усматривавшего в алб. flake «пламя» заимствование из латыни, ср. лат. facula, вульг. лат. facia (с метатезой *flaca). Э. Чабей полагает, что связь между очень сходными албанскими и германскими образованиями имеет характер «Elementarverwandtschaft». Иначе говоря, перед нами здесь яркий случай аналогии в экспрессивном словотворчестве, давшем настолько сходные во всех отношениях образования, что вряд ли можно считать аналогию случайной. Вероятно, эти сходные образования возникли в обстановке территориальных контактов прагерманских и праалбанских племен древней поры.

Сказанное относится и к следующей группе слов:

20. алб. flater, -га Ь flete, -a f. «крыло», flatroj «порхать», flutur, -a L «мотылек», fluturoj, flurojСлегать, порхать». Ср. соврем, нем. flattern «порхать», ранненовонем. (Scliotlel) fluttern, ftotteren, англ. flutter, flitter G. M e y e г, указ. соч.. стр. 2.37.

eu Fr. К 1 u g e — W. M i t z k a, указ. соч.

Ср.: A. M e li e, Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков, Ь1., 1938, стр. 154.

Е. Q a b e j, Studime rreth etimoLogjise se gjuh.es shqipe, «Bui. i. Univers. te Tiranes», Ser. Shk. Shoq., 1962, 1, стр. 99.

G. M e y e г, указ. соч., стр. 107.

А. В. ДЕСНИЦКАЯ с порхать, грелыхатъ крыльями». Есть варианты со звонким интервокальным смычным: раннеисвонем. vladern, ср. Fledermaus (англ. flittermouse) «летучая мышь». Экспрессивное звукоподражание, нарушающее закономерности звуковых соответствий, привело к созданию поразительно сходных лексических единиц в ныне территориально удаленных друг от друга, но некогда (в доисторическую эпоху) контактировавших германских и албанском языках. Соответствующие образования широко распространены как в германских, так и в албанских диалектах, что свидетельствует об их древности.

Л. В области грамматики соответствия албанского языка с германскими обнаруживаются как в сохранении некоторых специфических особенностей древней индоевропейской флексии, так и в типологическом сходстъе процессов их преобразования. Соответствия эти отмечаются в системе глагола, которая Б албанском более устойчиво, чем система именной флексии, сохраняет элементы морфологической структуры, унаследованной от обгцеиндоеррспейского состояния.

В исторически гетерогенной по своему составу системе форм албанского аориста сохранились образования, восходящие к формам индоевропейского перфекта с гласным ё в корне, ср. лат. legi (1-е лицо ед. числа перфекта от lego «собираю»), ueni (от venio «прихожу»), гот. qemum (1-е лицо ян. числа прет ерш а от qiman «приходить») sehwum (or saihwan «смотреть») и др. Так как н.-е. *ё ^ алб. о, соответственно и формы аориста некоторых албанских глаголов (только первичных, непроизводных), исторически восходящие к формам индоевропейского перфекта с гласным *е в корневой части основы, имеют огласовку о. В формах презенса эти глаголы имеют гласный е {ге) в корневой части основы, ср. mbledh «собираю»— 1-е лицо ед. числа аориста mblodha, bredh «брожу» — brodha, dredh «верчу»— drodha, sicii -«приношу»— solla и др. 6 4.

Таким образом, индоевропейское количественное чередование гласных е : ё на албанской почве переоформилось в качественное: e(ie): о.

Албанская основа lodh- в форме mb-lodh-a «я собрал» (1-е лицо од. числа аориста от mh-ledh) полностью соответствует латинской основе leg- и форме leg-i. (К тому же и корень в алб. lodh- и лат. leg- один и тот *же — и.-е.

В этом случае мы имеем дело со специфическим соотвотс пшем при сохранении одной из форм индоевропейской флексии, охпатыиающим определенный ареал внутри индоевропейской общности — италийские, германские и албанский языки. Если считать албанскую речь продолжением иллирийской, то ого соответствие может послужить дополнительным аргументом Б пользу неоднократно высказывавшейся точки зрения относительно осо5ых связал между германскими, италийскими и иллирийскими языками в \ Гот же языковой ареал (германские, албанский и италийские языки) охватывается типологической изоглоссой преобразования индоевропейских перфектных и аористных форм в единую парадигму претерита. Речь идет о сильном прегерите германских языков, об албанском аористе и о перфекте италийских языков.

Во всех трех языковых типах исторически гетерогенная система форм претерита построена как своеобразный конгломерат элементов более древнего формообразования. Так, например, в албанском аористе, как и в лаЭто соответствие было открыто Г. Мейером (G. M e y e r, Zum indojermanischen e-PeTlertum, IF, V, 1895, стр. 480 и ел.).

Ср.: Н. К. г ah. e, Sprache und Vorzeit, Heidelberg, 1954, стр. 71 н ел.; также стр. 9S п ел.

ДРЕВНИЕ ГЕРМ ABO-АЛБАНСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ СВЯЗИ 39

тинском перфекте, ясно обнаруживаются сигматические формы, ср. ар «даю»— 1-е лицо ед. числа аориста dhashe1 Ые «падаю»— 1-е лицо ед.

числа аориста rashe, 1ё «оставляю» — 1-е лицо ед. числа аориста lashe, а также формы, продолжающие индоевропейские перфектные образования с гласным ё в корневой части основы. В германском сильном претерите, помимо древних перфектных форм с гласным ё, в некоторых глагольных типах сохранились, как и в латинском перфекте, остатки форм с удвоением корня.

Вопросы, связанные с развитием, глагольной системы в отдельных группах индоевропейских языков, могут получить различную трактовку. Существует довольно старая точка зрения, согласно которой для праязыка реконструируется богато развитая система видо-временных форм, аналогичная древнегреческой и древнеиндийской. Согласно другой концепции, в индоевропейском праязыке не могло быть столь развитой парадигмы видо-временных категорий, но существовало значительное разнообразие типов образования глагольных основ с различными видовыми значениями. Как бы то ни было, типологическое единство создания архаической схемы претерита, со включением в нее морфологически гетерогенных элементов, отражающих былое видовое различие глагольных основ, в албанском, германских и италийских языках не подлежит сомнению.

Таким образом, и в этом случае перед нами проходит одна из очень важных для индоевропейской ареальной лингвистики изоглосс, которая, помимо италийских и германских (это отмечалось и ранее 66 ), охватывает также албанский язык.

С направлением развития глагольных систем связана еще одна албаногермано-пталийская изоглосса, также имеющая типологический характер.



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
Похожие работы:

«Мензаирова Екатерина Алексеевна АКТУАЛИЗАЦИЯ КОНЦЕПТОВ "ЛЮБОВЬ" И "ЖЕНЩИНА" В ПЕСЕННОМ ДИСКУРСЕ Специальность 10.02.19 – теория языка АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Ижевск – 2010 Работа выполнена на кафедре романских языков государственного образовательного учреждения высшего профессионально...»

«ГРАММАТИКАЛИЗОВАННЫЕ И ЛЕКСИКАЛИЗОВАННЫЕ КОМПОНЕНТЫ В КОНСТРУКЦИЯХ ИДИОМАХ РУССКОГО ЯЗЫКА Н.А. Пузов Кафедра современного русского языка Приднестровский государственный университет им. Т.Г. Шевченко ул. 25 Октября, 128, Тирасполь, Приднестровье В стат...»

«Надеина Луиза Васильевна ТЕХНОЛОГИЯ СМЕШАННОГО ОБУЧЕНИЯ ИНОСТРАННОМУ ЯЗЫКУ: ЗА И ПРОТИВ Статья посвящается актуальной проблеме применения модели смешанного обучения студентов...»

«Шкилёв Роман Евгеньевич ОСОБЕННОСТИ ДОМИНИКАНО-АМЕРИКАНСКОЙ ПРОЗЫ (НА МАТЕРИАЛЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ Х. ДИАСА) Статья раскрывает специфику репрезентации действительности в произведениях писателей-иммигрантов,...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Нижегородский государственный лингвистический университет им. Н.А. Добролюбова" ПРОГРАММА ВСТУПИТЕЛЬНОГО ЭКЗАМЕНА В АСПИРАНТУР...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ВОПРОСЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ГОД ИЗДАНИЯ VI ЯНВАРЬ —ФЕВРАЛЬ ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК GCCP МОСКВА.1957 РЕДКОЛЛЕГИЯ О. С. Ахманова, Н. А. Баскаков, Е. А. Бокарев, B^P.JBuHosjpadoe (главный редак­ тор), В. П. Григорьев (и. о. отв. секретаря редакции), А. И. Ефимов, В. В....»

«Вестник Томского государственного университета. Филология. 2015. №2 (40) РЕЦЕНЗИИ, КРИТИКА, БИБЛИОГРАФИИ DOI: 10.17223/19986645/40/13 Рецензия на монографию: Ничипорчик Е.В. Отражение ценностных ориентаций в паремиях. Гомель: Гомел. гос. ун-та им. Ф. Скорины, 2015. – 358...»

«79 Филологические науки М.А. Пахомова окказиональные слова и словари окказионализмов в статье представлена основная проблематика изучения поэтических окказионализмов в связи с их лексикографическим отражением в словарях разного типа – как общего назначения, так и специальных, содержится краткий обзор совреме...»

«Иомдин Борис Леонидович ЛЕКСИКА ИРРАЦИОНАЛЬНОГО ПОНИМАНИЯ Специальности: 10.02.01 – русский язык 10.02.19 – теория языка Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук Москва – 2002 Работа выполнена в секторе теоретической семантики Ин...»

«В.Ю. Миков г. Екатеринбург ОЦЕНКА СФОРМИРОВАННОСТИ ИНОЯЗЫЧНОЙ КОММУНИКАТИВНОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ КЛЮЧЕВЫЕ СЛОВА.Европейская система уровней владения иностранным языком, иноязычная коммуникативная компетентность, оценка сформированности компетентности, профессиональное...»

«МАРКОВА Татьяна Николаевна ФОРМОТВОРЧЕСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ В ПРОЗЕ КОНЦА ХХ века (В. Маканин, Л. Петрушевская, В. Пелевин) Специальность 10.01.01 – русская литература АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора филологических наук Екатеринбург Работа выполнена на кафедре русской литературы ХХ века Уральского государственного университета им. А...»

«2 СБОР СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ СБОР СОЦИОЛОГИЧЕСКОЙ РАЕЗДЕЛ 2 ИНФОРМАЦИИ ИНФОРМАЦИИ Итак, определены объект и предмет социологического исследования, установлены те их стороны и черты, которые заслуживают особого внимания. Теперь встает задача выявления количественных парамет ров данных сторон и черт. Для этого, говоря я...»

«DOI: 10.7816/idil-01-05-17 РЕЧЕВЫЕ ФОРМУЛЫ В ДИАЛОГАХ АНТРОПОМОРФНЫХ ОБРАЗОВ РУССКИХ И БАШКИРСКИХ ВОЛШЕБНЫХ СКАЗОК Хайрнурова Ляйсан АСЛЯМОВНА1, Фаткуллина Флюза ГАБДУЛЛИНОВНА2 РЕЗЮМЕ Статья пос...»

«Палько Марина Леонидовна ИНТОНАЦИОННЫЕ СРЕДСТВА ВЫРАЖЕНИЯ КОММУНИКАТИВНЫХ ЗНАЧЕНИЙ (НА МАТЕРИАЛЕ НЕМЕЦКОГО И РУССКОГО ЯЗЫКОВ) Специальность 10.02.19 – Теория языка АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание учено...»

«ISSN 2227-6165 ISSN 2227-6165 О.А. Ганжара кандидат филологических наук, доцент Северо-Кавказского федерального университета snark44@yandex.ru ЭСХАТОЛОГИЧЕСКАЯ МИФОЛОГИЯ В МОДЕРНИСТСКОМ КИНОНАРРАТИВЕ Кинореальность создает воображаемый объект, The cinemareality makes an imaginary object, using the использующий реальность мира как фон...»

«Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова Филологический факультет Гусева Софья Сергеевна Номинативная парадигма единиц, обозначающих лица, и ее функционирование в тексте (на примере текстов А.П. Чехова) Специальность 10.02.01 – русский язык Диссертация на соискание ученой степени кандидата...»

«КИНЕМАТОГРАФИЧНОСТЬ "ЛИТЕРАТУРЫ ХИП-ХОП" (НА ПРИМЕРЕ РОМАНА ВАХИДЫ КЛАРК “THUGS AND THE WOMEN WHO LOVE THEM”) Каркавина Оксана Владимировна канд. филол. наук, доцент кафедры германского языкознания и иностранных...»

«ЦЕНТР КОГНИТИВНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МГУ ИМЕНИ М.В. ЛОМОНОСОВА РУССКИЙ ЖЕСТОВЫЙ ЯЗЫК ПЕРВАЯ ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ Сборник статей Москва 2012 УДК ББК Русский жестовый язык: Первая лингвистическая конференция. Сборник статей / Под ред. О.В. Фёдоровой. – М., 2012. – 144 стр. Оригин...»

«УДК 800:159.9 СПЕЦИФИКА ОБЪЕКТИВАЦИИ ОЗНАЧИВАЮЩИХ ПРАКТИК В РАМКАХ ИНТЕГРИРОВАННОГО ЛИНГВОСЕМИОТИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА О.С. Зубкова Доктор филологических наук, Профессор кафедры профессиональной коммуникации и иностранных языков e-mail: olgaz4@rambler.ru Курский государственный университет В с...»

«АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ВОПРОСЫ.ЯЗЫКОЗНАНИЯ ГОД ИЗДАНИЯ XIII НОЯБРЬ — ДЕКАБРЬ ИЗДАТЕЛЬСТВО "НАУКА" МОСКВА —1964 СОДЕРЖАНИЕ Фр. Д а н е ш (Прага). Опыт теоретической интерпретации синтаксической омонимии] ы •" 3 ДИСКУССИ...»

«256 Дарья Сергеевна Кунильская магистр первого года обучения филологического факультета, Петрозаводский государственный университет (Петрозаводск, проспект Ленина, 33, Российская Федерация) dkunilskaya@yandex.ru "ЛИТЕРАТУРНЫЙ" ВИЗАНТИЗМ В РОМАНЕ К. Н. ЛЕОНТЬЕВА "ОДИССЕЙ ПОЛИХРОНИАДЕС"* Аннотация: В данной статье исследуется византийский ци...»

















 
2017 www.doc.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные документы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.