WWW.DOC.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные документы
 

Pages:   || 2 |

«61. N0 ЯЦЕК ДУКАЙ ШЧЕПАН ТВАРДОХ ЯЦЕК ДЕНЕЛЬ ЮЛИЯ ФЕДОРЧУК ЗЕМОВИТ ЩЕРЕК МАЦЕЙ ХЕН ВЕРОНИКА МУРЕК ЯКУБ ЖУЛЬЧИК ЛУКАШ ОРБИТОВСКИЙ МАЛГОЖАТА ШЕЙНЕРТ ВОЙЦЕХ ЯГЕЛЬСКИЙ МАГДАЛЕНА ГЖЕБАЛКОВСКАЯ ...»

-- [ Страница 1 ] --

Новые книги

ИЗ ПОЛЬШИ

61.

N0

ЯЦЕК ДУКАЙ

ШЧЕПАН ТВАРДОХ

ЯЦЕК ДЕНЕЛЬ

ЮЛИЯ ФЕДОРЧУК

ЗЕМОВИТ ЩЕРЕК

МАЦЕЙ ХЕН

ВЕРОНИКА МУРЕК

ЯКУБ ЖУЛЬЧИК

ЛУКАШ ОРБИТОВСКИЙ

МАЛГОЖАТА ШЕЙНЕРТ

ВОЙЦЕХ ЯГЕЛЬСКИЙ

МАГДАЛЕНА ГЖЕБАЛКОВСКАЯ

АННА ЯНКО

МАГДАЛЕНА КИЧИНСКАЯ

БЕАТА ХОМОНТОВСКАЯ

РОБЕРТ РЕНТ

ЭВА ВИННИЦКАЯ

МАРЕК БЕНЬЧИК

МАРЕК БЕЙЛИН

МАРЧИН ВИХА

НОВЫЕ КНИГИ ИЗ ПОЛЬШИ

ОСЕНЬ 2015 ©Польский Институт Книги, Краков 2015 Ответственный редактор: Изабелла Калюта Редакторы: Изабелла Калюта, Агата Пихета, Габриэла Дуль

Книги, представленные в каталоге, выбраны:

Павлом Гозьлинским,Магдаленой Дембовской, Петром Кофтой, Марчином Сендецким, Юстиной Соболевской, Томашем Фиалковским, Казимерой Щукой Авторы текстов: Агнешка Дроткевич, Магдалена Кичинская, Петр Кофта, Паулина Малохлеб, Малгожата И.Немчинская, Дариуш Новацкий, Патриция Пустковяк, Марчин Сендецкий, Томаш Сурдыковский, Катажина Циммерер, Казимера Щука Переводы: Ирина Адельгейм, Игорь Белов, Полина Козеренко, Никитa Кузнецов, Сергей Легеза, Ольга Лободзинская, Антон Марчинский, Ксения Старосельская, Юрий Чайников



Русский перевод под редакцией:

Ирины Адельгейм, Полины Козеренко Более подробную информацию о польской литературе вы найдете на сайте www.bookinistitute.pl Графическое оформление, подготовка к печати Studio Otwarte, www.otwarte.com.pl ПОЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ КНИГИ Мы существуем уже более 12 лет. У нас есть 2 филиала: краковский и варшавский, 11 редакций (в т. ч. интернет-редакция). Благодаря нашим дотациям было издано более 1 700 переводов польской литературы на 45 языков. Мы организовали 3 Всемирных конгресса переводчиков польской литературы: в первом приняло участие 174 переводчика из 50 стран, во втором 215 переводчиков из 56 стран, в третьем 237 переводчиков из 47 стран. На наши семинары, посвященные польской литературе, приехало 129 зарубежных издателей. Мы организовали 5 сезонов фестиваля «4 Времени книги», который проходит в Польше 4 раза в году. Мы издали 60 каталогов «Новые книги из Польши» на 7 языках. В каталогах представлено более 760 польских книг. На нашем основном сайте – портале bookinstitute.pl – вы найдете 190 биографий современных польских писателей, а также 1 212 рецензий на польские книги и бесчисленное множество коротких издательских аннотаций.

В 2014 году наш сайт посетило более 300 000 пользователей сети. Мы организовали Год Чеслава Милоша, Год Бруно Шульца и Год Януша Корчака, а также 3 Международных фестиваля Милоша. В организованной нами стипендиальной программе «Коллегия переводчиков» приняли участие 84 стипендиатов из 34 стран. Премию «Трансатлантик» мы присудили уже 11 раз, премию “Found in Translation” – 8 раз.

Под нашим патронатом в настоящее время действует 1 369 Дискуссионных клубов книги, объединяющих 12 790 читателей из всей Польши.





В течение последних 9 лет они организовали и приняли участие в более 7 000 авторскихвстреч. Мы также управляем программой Biblioteka+, в рамках которой повысили квалификацию 5 600 библиотекарей. Мы разработали интегрированную библиотечную систему MAK+, которой пользуется более 1 800 библиотек. В рамках правительственной программы Biblioteka+. Инфраструктура библиотек на строительство и расширение публичных библиотек до конца 2015 года мы предназначим 245 миллионов злотых.

СВЕЖИЕ ПЕРЕВОДЫ:

–  –  –

Translated by Translated by Agnes Banach Edyta Kosiel-Eygaggieloy, Oslo: Forlaget Oktober Olga Mpezentakoy Athens: Alexandria Publisher

–  –  –

Последнее произведение Яцека Дукая доступно исключительно в виде электронной книги. Она была издана наибольшей польской платформой интернет-торговли, позиционирующей данное предприятие как возможность знакомства с „новой литературной формой” и приобретения „нового читательского опыта”. Разумеется, это лишь рекламные слоганы, так как на самом деле Старость аксолотля – это классическая история в жанре литературного киберпанка, с добавлением – в исключительно прикладном измерении – технологических гаджетов, то есть графики и гипертекстовых ссылок.

Наперекор инновационной, прогрессивной „упаковке”, микророману Дукая свойственен традиционализм как в сюжетной, так и в тематической плоскости. В конечном счете это одно из многих постапокалиптических и вместе с тем постгуманистских видений будущего. В экспозиции произведения – будущего вовсе не далекого. Итак, Земля пережила катаклизм в виде космического облучения ("не выжило ни одно органическое соединение"), с тем только, что прежде, чем окончательно погибли все существующие ранее формы биологической жизни, некоторые люди успели сделать копии собственного сознания и предусмотрительно перенесли их в компьютеры, подключенные к сети. Горстка уцелевших состоит, в основном, из искушенных программистов и опытных игроков в компьютерные игры. Одним из них является Гжесь – работник отдела IT безымянной корпорации. Поскольку моментально распались государства и другие известные нам формы общественного порядка, виртуальным миром PostApo завладели клубы пользователей компьютерных игр (гильдии) и организации высшего уровня (альянсы).

Идет перманентная война постчеловеческих существ за доступ к немногочисленным серверам и источникам электрической энергии. Что интересно, в реальности PostApo продолжает работать Интернет, так что Гжесь и другие трансформеры обладают неограниченным доступом к большим архивам данных. Это дает основания размышлять о возможности воссоздания цивилизации в форме, предшествующей глобальной катастрофе, а шире

– возникновения некоего нового вида, который пришел бы на смену человеку. В этом контексте появляется метафора аксолотля, упомянутого в названии, который никогда не достигает зрелости, оставаясь – как некое редкое пресмыкающееся на стадии личинки. Мысль Дукая, как кажется, развивается в следующем направлении: прекращение биологической жизни, в том числе и прежде всего – человечества, каким мы его знаем, является начало новой жизни, которую мы чаще всего называем виртуальной, но вместе с тем это новое качество не может считаться, скажем так, окончательной формой (полностью зрелой).

Таким образом, писатель преодолевает границы традиционной киберпанковой наррации: меньше его интересует реальность PostApo, а больше то, что может из нее появиться (разумеется, в пределах весьма недурно расписанной тут литературной фантазии).

Как и каждую небанальную историю в стиле киберпанк, "Старость аксолотля" питают вполне актуальные и вовсе не надуманные страхи, среди которых опасение, что думающие машины и обладающие сознанием компьютерные программы находятся в шаге от эмансипации и завладения контролем над нашим миром, далеко не наибольшее. Ведь в центре микроромана Дукая оказался главный герой и его переживания, а в особенности его грусть и пронизывающая меланхолия. Конец света, неслучайно, по-видимому, называемый в „Старости...” Уничтожением, переживается Гжесем (никогда не называемым Гжегожем!) слишком лично, почти интимно. То, каким образом ему удалось пережить Уничтожение, звучит подозрительно знакомо, ведь он воплотился в человекоподобного робота и начал перемещаться в пространствах, созданных программистами либо существовавшими прежде визионерами с творцами Ловца андроидов во главе.

Точно так же поступают многие современники, которые ищут спасения в несуществующих мирах, по какой-то причине кажущихся нам лучше тех, что близки и доступны.

–  –  –

– Manga blues, baby, manga blues.

– КОРОЛЬ.

– МЕЛАНХОЛИЯ Manga blues, они сидят на террасе Кёбаси Тауэр с видом на ночную Гиндзу, горит каждая десятая реклама, каждый двадцатый экран, и на экране сразу над их террасой крутится в иронической закольцовке сцена из «Blade Runner» с Рутгэром Хауэром, отекающим дождем и неоновой меланхолией. А они, печальные роботы, сидят здесь, стоят, топчутся вокруг в кривой пародии на кофейные посиделки.

– Водочки еще?

– А и пожалуй.

Стальные пальцы с хирургической точностью обнимают хрупкое стекло. Есть для этого специальные программы, помогающие моторике, для питья водки.

Конечно же, они не пьют водку, напитки – бутафория. Ничего не пьют, ничего не едят, четвертьтонные мехи в баре «Тюо Акатётин», они могут лишь отыгрывать подобные жесты жизни, старательно воспроизводя привычки отзвучавшей биологии.

Бармен в скорлупе механического бармена доливает «смирнофф». Трехсуставчатая рука цепляет о полимерный хребет лапищи трансформера, столь же отчаянно играющего клиента бара. Скрежет слышен даже сквозь монолог Хауэра.

В том-то и состоит истинное проклятие, – думает Гжесь. Metal on metal, heart on heart, и любое неудобство и драма одиночества множатся тысячекратно. Словно под микроскопом. Словно в проекции на стогектарном экране.

Мы уродливые тени-обломки человека, молибденовое отчаяние пустого сердца.

Manga blues, они сидят на террасе «Тюо Акатётин», под последними красными лампионами, печальные роботы, и рассказывают друг другу легенды.

Первая легенда – о человеке.

– Крылья у него были, словно бабочкин сон, – говорит Дагенскьёлл, а плечевой динамик у него чуть хрипит на свистящих согласных. – И пропеллеры, размытые в синие радуги. Dawntreader XII, весь из нанофибр и углеродных волокон, ангел, мантия, крест, – говорит Дагенскьёлл, а его нагрудный экран показывает раскопанные в кэше Гугля наброски и чертежи самолета. – Размах крыльев: 78 метров. Масса: 1,64 тонны. Он только-только прошел презентацию, стоял в ангаре в аэропорту Даллас, и когда в обратное полушарие ударил луч смерти, им хватило времени, чтобы погрузиться с семьями, припасами, оборудованием. Взлетели они с многочасовым опережением Меридиана. Земля вращается со скоростью 1674 километра в час, но это на экваторе. кругу, грудятся еще сильнее, наклоняются, высовывают Dawntreader не способен на скорость большую, чем 300 языки-микрофоны, усы-сканеры. – Они обладают вкукилометров в час, а потому, чтобы сохранять дистанцию сом, и пьют, и едят, – он поднимает рюмку водки, и вос Меридианом Смерти, им пришлось держаться выше круг разносится протяжный стон, кррршааахррр, шум восьмидесятой параллели. Изо всех солнечных самоле- динамиков и микрофонов, а может вздохи стыдливой тов лишь Dawntreader был на такое способен. – Теперь машинерии, – и пьют, пьют, и спят, даже если не видят Дагенскьёлл высвечивает структуру фотоэлектрических сны, и ходят по траве, и греются на солнце – (...) звеньев, покрывающих крылья и корпус аэроплана, на Черный мех-медикус рычит Дагенскьёллу из переснимках те и вправду по-бабочкиному переливаются программированного динамика прямо в лобовой экран:

на солнце. – При втором обороте они уже летели над – НО ГДЕ! ГДЕ ОНО!

– Калифорния, House of the Rising Sun.

Землей, выжженной от любой органической жизни до нуля, на их радиопризывы отвечали лишь машины, Легенда, легенда слишком красивая, чтобы быть автоматические системы аэропортов и армии. Когда правдой.

через сто семьдесят семь часов Луч погас, об этом они Тем временем к Гжесю подсаживается Джонни.

смогли узнать тоже лишь по информации, отсылаемой Джонни раздолбал своего завидного меха-Терминатора автоматами из другого полушария. Не установили они и теперь ходит в таком же сексботе, что и большинство контакта ни с одним трансформером, не вошли в сеть. трансформеров в Японии: версия женская, лицо из киПродолжали полет. На борту Dawntreader’а шли голосо- нолент, Гейша V или VI.

вания: приземляться или нет? Приземлиться на малый – Кое-кто тебя ищет.

срок, пополнить припасы и лететь дальше или подо- – Кто?

ждать и убедиться, что Луч и вправду погас? В конце Джонни высвечивает фотку робота, раскрашенного концов, они разделились, через пару недель некоторым в желто-черные полосы, с крупными плечевыми плаиз них это надоело, сели они где-то на севере Гренлан- стинами.

дии, на полосе подле поселений на льду, погрузили – Впервые вижу, какой-то сборняк из вторсырья, – воду и пищу, высадили тех, кто был против, – и снова удивляется Гжесь. – Почему не послал мэйл? (...) взлетели. – Теперь Дагенскьёлл поднимает одну из че- В Японии – резиденции почти всех союзов. Лишь тырех своих скелетно-мозаичных рук и тычет в зенит здесь в их распоряжении такое богатство гуманоидных беззвездного неба Токио. – Они все еще летят, кружат роботов. В которых трансформеры снова, пусть отчасти, там над нами на трансокеанических высотах. пусть условно и в металле, могут почувствовать себя И теперь уже все уверены, что это легенда. живыми и в живом мире. (...) Гжесь засел у самого края террасы, его реквизит сен- Третья легенда – о Злом Боге.

тиментальности – банка пива, «будвайзер», покрытая –...и тогда он нажал RESET, и все, что жило, начало крикливыми знаками катаканы, а когда эту банку ста- умирать...

вишь вертикально на столе, она принимается клонить- Гжесь прикасается кончиком пальца-манипулятора ся и изгибаться, будто танцовщица с обручем. Гжесь к банке и смотрит, как «будвайзер» перед ним колыдержит банку неподвижно в килоджоульной хватке шется влево-вправо. Мех может замереть как никто из Стар Трупера. живых организмов, движение – то, что придает меху Мы все – гаджеты, – думает он. Вдали, на высоте со- жизнь. Робот, который не работает – просто куча желероковых этажей, ветер дергает оборванный кабель, то за, не больше. Гжесь и Джонни, застывши так камени дело на темный Токио сыплются фонтаны электриче- но, смотрят на танцующую банку. На большом экране ских искр. Гжесь на миг задумывается, сколько тока в те вверху сияет миллионами огней ночной город «Blade Runner’a» – истинная феерия на фоне мрачного Токио мгновения вытекает из королевских электростанций.

Потом он думает об искусственных огнях и спецэффек- ПостАпо.

тах Голливуда. Ветер холоден, но металл не ощущает Перевод Сергея Легезы ветра. Металл не ощущает ничего.

Так он проводит вечера, так проводит ночи.

Чужак в чужом краю. Тем паче, что среди трансформеров нет ни одного японца, всю Японию срезало сразу, в миг удара Луча; в момент Ноль Азия находилась в полушарии смерти.

– Anyway.

Вторая – легенда о рае.

– Им удалось. Они это сделали. На серверах одного из больших университетов в Калифорнии, используя готовые сканы, они создали целый мир по ту сторону Анканни Валли. По крайней мере: дом, сад, тела. И создали стопроцентно точный фильтр, такой, что ты можешь наконец-то непосредственно подключаться к сети, mind-to-mech и даже mind-to-mind, и никакой мальвар не разнесет тебе память и не заразит сознание. И они там логинятся, там, по ту сторону, у них там снова организмы, мягкие, теплые, влажные, чудесно телесные в прикосновении, у них снова есть прикосновение, есть обоняние, вкус, – Дагенскьёлл набирает разгон, а угловатые роботы, толпящиеся вокруг в заслушавшемся ШЧЕПАН ТВАРДОХ

–  –  –

«Драх» – нечто большее, чем роман мундира и винтовки, разворачивающийся на фоне истории Силезии. Читатель проходит через триста с лишним страниц войны, секса и безумия, но в конце концов остается с образом Силезии как места, где один язык цепляется за другой и где сходятся, связываясь в крепкий узел, нити многих личных историй. Потому что главный герой книги Твардоха

– Силезия в двадцатом веке. Действие разыгрывается на небольшом пространстве – эдаком полигоне, вершины которого обозначены верхнесилезскими топонимами.

Не менее, чем историческая и географическая Силезия, важна в романе сама, что называется, мать сыра силезская земля. В первой же сцене автор ставит нас в лужу посреди двора, а голос, повествующий о происходящем, идет не сверху, с неба, а снизу, из почвы. Это говорит сама земля, а вернее – ее дух, Драх – рассказчик, отслеживающий через весь двадцатый век историю двух силезских семей

– Магноров и Гемандеров. И этот хтонический взгляд напускает в чуть ли не приключенческую книгу Твардоха тьму и таинственность, которые, впрочем, подобают такого рода книгам. Глава за главой мы забираемся всё глубже и глубже в недра, и уже оттуда присматриваемся к миру.

Мы смотрим на тех, кто ходит по земле и кто в ней копается, мы чувствуем тех, кто ее бурит, чтобы достать уголь, и тех, кто роет в ней окопы.

С этой перспективы история Силезии больше не проблема перемещения границ на карте или трескучей публицистики, она разыгрывается на уровне первобытных страстей, в потемках: Юзефом, Валеской, Никодемом и Каролиной движут ненависть и вожделение, причем зачастую и то, и другое движут ими одновременно. В «Драхе»

видно писательское мастерство, которое Твардох отточил на предыдущих работах. Портреты и события он набрасывает быстрой и такой уверенной линией, что даже иностранным языкам он позволяет оставаться на страницах романа без сносок и перевода. Он стремится к сути. Он не испытывает необходимости оснащать роман множеством деталей, давать объяснения по отсутствующим годам, а сосредоточивает судьбы очередных поколений Магноров и Гемандеров в заполненные насилием или пафосом моменты их жизни (измена, свадьба, война), делая из них моментальные срезы, своеобразные фотоснимки, становящиеся аббревиатурой многих лет жизни.

Эта естественная история региона на стыке польской и немецкой культур разворачивается в противостоянии наивности и жестокости. С одной стороны, в ней есть что-то от мальчишеских грёз о войне и любовном приключении: роман заполнен их блестящими реквизитами (машинами, танками, оружием, воспроизведенным во всех деталях) и женскими телами, которые заставляют мужчин-героев испытывать любовную дрожь и животный страх. С другой стороны, этот сон быстро перерастает в кошмар и мучит следующие поколения. Из оружия беспрестанно стреляют, до тех пор, пока пуля не находит жертву. Из страсти рождается насилие. Под ночное биение пульса Юзефа и малолетки Каролины, под рокот моторов и клацание затворов, под эхо винтовочных выстрелов перед глазами читателя страница за страницей проходит вся Силезия. Книга затягивает.

–  –  –

от Никодема. Она как зверек, как самочка человечьей Девушка ускользает породы, – думает Никодем, и кажется ему, что это прекрасная метафора, а я знаю, что это никакая не метафора, потому что и она и Никодем – как зверьки, как камни, как трава, как вода.

Девушка прекрасна и неуклюжа. У нее худое тело, которого она не умеет носить, маленькие грудки, какие мог бы нарисовать Кранах, если бы она позировала Кранаху, а не современным ей фотографам, у нее длинные конечности, будто ее нарисовал Эль- Греко, если бы она позировала ему, а не современным ей фотографам, но у Никодема эти ее длинные белые худые руки и ноги гораздо больше ассоциируются с конечностями жеребенка, чем с белым телом Христа из Воскресения.

Когда она садится, то скрещивает руки и ноги. Ходит ссутулившись, не знает, куда деть руки. Она не вихляет бедрами, не вышагивает манерно по одной линии, не принимает зазывных поз. Никодем влюблен в эти длинные ноги и руки, и в ссутуленные плечи, в длинные пальцы, он влюбился в ее неуклюжесть так быстро, что потерял контроль над временем, свою мужскую силу и стал внутренне дряблым.

Дикий жеребец на антидепрессантах, думает внутренне дряблый Никодем Гемандер. Никодем Гемандер – правнук Йозефа Магнора, впрочем, это неважно.

Они сидят у гостиничного бассейна – Никодем и девушка. Вокруг бассейна растут пальмы. Никодем сидит на лежаке, неподалеку, свесив ноги в воду, девушка. Ее прекрасное стройное тело едва прикрыто дорогим бикини. Маленькая грудь. Мокрые волосы.

Только что плавала. Долговязая, она нравится Никодему в этом бикини. Никодему кажется, что все мужчины ему завидуют.

Никодем заказывает бутылку вина. На iPad’е он чертит концептуальный набросок низкого дома в стиле неомодерн, который через два года вырастет из ничего на склоне одной из гор в Силезских Бескидах. Дом встанет почти в шесть миллионов злотых, хотя должен был стоить четыре с половиной. Никодем получит за проект двести тысяч злотых и обложку журнала «Архитектура». А сейчас он увековечивает на рисунках на iPad’е первые концепции, размышляя об обещанных двустах тысячах. Сначала он рисует на белом экране. Потом на снимках участка, которые он сделал перед выездом. Потом опять на белом.

Люди делятся на типы, справедливо считает Никодем, но пока не знает того, что ускользающая от него девушка и Каролина Эберсбах, сыгравшая важную роль в жизни Йозефа Магнора, прадедушки Никодема – один и тот же тип. Люди, как правило, плохо оценивают сте- мне своими замшевыми туфлями, и думает о девушке пень своей значимости для жизни ближних, но в случае словами, которые он специально для нее придумал, моя Йозефа Магнора и Каролины Эберсбах их значимость зверушка, думает он, мой дикий жеребеночек на антидруг для друга была им так же очевидна, как и мне. депрессантах, взрослое дитя алкоголика, моя самочка, Дикий жеребенок на антидепрессантах находился в которую мужчины влюбляются так же быстро, как в дальней кровной связи с Каролиной Эберсбах, впро- и успевают разлюбить (хотя, что касается его самого, чем, это не имеет никакого значения: двоюродная се- он ее как раз и не разлюбил), а вне мужчин ее нет, постра Каролины, Анна-Мария Охманн, была одной их тому что только через них она определяет самоё себя.

шестнадцати особ, чьи сперма и яйцеклетки должны Она вроде как журналистка в катовицком прилобыли в четвертом поколении произвести на свет девуш- жении к «Газете Выборчей»; по крайней мере, так она ку, которая сегодня ускользает от Никодема, и которая сказала Никодему, потому что мир требует от нее, чтоне знает даже девичьих фамилий своих бабушек и не бы она была кем-то, так что она, кажется, журналистка, имеет понятия о том, что когда-то существовала некая и это получается у нее с естественной легкостью, а всё Анна-Мария Охманн; и в этом что-то есть: такое незна- потому, что она ни от чего не зависит, ничего не знает ние может позволить себе лишь тот, кто абсолютно уве- о мире, и ничто, кроме ее самой, ее не интересует. Быть рен в своем благородном происхождении. журналисткой ей тоже неинтересно, ни работа ее не инДа что она, теперь вообще уже никто не помнит, что тересует, ни журналы о моде, которые она лениво посуществовала некая Анна-Мария Охманн. Вот разве листывает, ни умные книги, которые она точно так же, что книги катовицких и гливицких архивов, да некому как и модные журналы, читает – лениво и равнодушно;

прочесть ее фамилию в этих книгах […] ее не интересуют ни дорогие сумочки, которыми она И только я помню, что была такая, была и делала всё делано восхищается, ни дорогая одежда, которую нето же самое, что и вы, пока живете, ибо я – тот, кому брежно носит, и которую покупали для нее очередные дано ясновидение: она существовала лишь для того, поклонники. Впрочем, ими она тоже не слишком интечтобы ко мне вернуться. ресовалась, так же легко обходя мужчин в своей жизни, Никодем входит в кафе в Гливицах, кафе на улице как река обходит камни.

Вечорека, которая раньше называлась Клостерштрассе, – Ты – любовь всей моей жизни, – говорит она Никото есть Монастырская улица, потому что шла от Мяс- дему, когда садится рядом с ним на лежак под пальманого рынка к монастырю францисканцев, и по этой ми, а Никодем думает, что это неправда, но это правда Клостерштрассе люди ходили в суд, который сначала в том смысле, что девушка верит в то, что говорит, а станазывался Кёниглихес Ляндгерихт, а потом Районным ло быть не врет, хотя Никодем уверен, что врет.

Судом, что, естественно, не имеет никакого значения. Она очень умна незаёмной мудростью буддистскоХодили и в костел, на прогулку – все ходили: Отто Маг- го бодхи, думает Никодем, а того не знает, глупец, что нор родом из Шёнвальда, Вильгельм Магнор родом из это – мой ум, а не какого-то там мудреца, потому что ни Дойч Церниц, Йозеф Магнор родом из Дойч Церниц, у кого из мудрецов такого ума быть не может. Это мой Эрнст Магнор родом отчасти из Неборовиц, а отчасти ум, моя мудрость. Равнодушная мудрость перелетных из Прайсвиц, Станислав Гемандер родом из Пшышо- птиц. Мудрость угрей, плывущих в Саргассово море.

виц и Никодем Гемандер родом из Гливиц, и Каролина Мудрость форели и чибисов. Мудрость неосознанная, Эберсбах, а еще сестра Никодема Ева, которая жила не- мудрость бело-зеленого бога ледников, животная муподалеку, на Фройндштрассе, теперь улица Собеского, дрость девушки, которая спокойно решила: границы и девушка, которая сейчас ускользает от Никодема – ее мира – она сама. Она не суетна, не тщеславна, она все ходили по этой улице туда-сюда, стирая подошвы просто живет; немногие умеют жить так, жить чистой о мостовую и стирая мостовую подошвами, растворяясь жизнью, чистой женственностью, без цели, не ища в улице Вечорека, бывшей Монастырской. смысла, просто жить, а она умеет, хоть часто страдает, А однажды Никодем чуть было не купил квартиру очень страдает. И всё это несмотря на то, что каждое на улице Вечорека, но «чуть» не считается, потому что утро она принимает продолговатые пилюли, которые, банк вежливо отказал ему в получении кредита, по- медленно растворяясь, высвобождают вещества, помоскольку тогда Никодем еще не был преуспевающим гающие уменьшить страдания, так же, как дезодорант человеком, а теперь Никодем стоит у барной стойки призван заглушать естественный запах животных чекафе в Гливицах, а я чувствую муравьиный вес его со- ловечьего рода.

лидного тела. Тело Никодема рослое по человеческим Но она страдает, только меня это ничуть не волнует, меркам, рослое и тяжеловесное, оно весит как две же- потому что они все страдают. Лишь я не страдаю, зато ребячьи девушки, но есть тела и побольше Никодемова, чувствую их страданья, чую их запах, ощущаю их вес даже человеческие тела, а еще больше – тела животных, и легкое прикосновение их стоп.

еще больше – деревья и раковины, в которых прячутся Я до сих пор чувствую подошвы ног Йозефа Магнолюди точно раки-отшельники. Особенно мужчины: им ра, чувствую стопы и ладони сына Йозефа Магнора, как по душе пришлись раковины автомобилей, которые сра- меня царапают его пальцы, и как они растут, чувствую стаются с их телами и становятся для них как бы второй, стопы внука Йозефа Магнора и обутые в замшевые туфболее прочной кожей, панцирем, и в качестве панциря ли ноги правнука Йозефа Магнора, покинувшего свою усиливают их в этом мире – благодаря четырем коле- раковину-панцирь и теперь стоящего у барной стойки сам мужчина как будто обратно встает на четвереньки, кафе в Гливицах.

точь-в-точь как далекие предки, они думают о своих те- Что-то их объединяет, какая-то нить, проходящая по лах уже не в вертикальных, а в горизонтальных катего- мне, через меня, я.

риях, и ощущают свои тела так же, как кабан или бугай.

Перевод Юрия Чайникова Никодем тоже любит свой панцирь, но сейчас он скинул его: он переминается с ноги на ногу, ступает по ЯЦЕК ДЕНЕЛЬ МАТЬ МАКРИНА © Krzysztof Dubiel / The Polish Book Institute Яцек Денель (1980) – поэт, писатель, переводчик и фельетонист. Автор поэтических сборников, романов и рассказов. Лауреат многих литературных премий, в том числе премии Фонда Костельских (2005) и «Паспорта “Политики”»

(2006). Его книги переведены на двенадцать языков мира. В 2015 году «Мать Макрина» вошла в шорт-лист номинантов наивысшей литературной премии Польши «Нике» и литературной премии Центральной Европы «Ангелус».

Денель стряхнул пыль с истории и заново ввел в культурное обращение аутентичную фигуру Макрины Мечиславской, той, что положила начало одной из самых грандиозных мистификаций XIX века, причем мистификации европейского масштаба. История лжемонахини, окончательно разоблаченной лишь спустя полвека после ее смерти, уже сама по себе укладывается в остросюжетную интригу. Итак, в сентябре 1845 года в Париже появляется немолодая женщина, выдающая себя за игуменью монашеской обители базилианского ордена, уничтоженной одиннадцать лет назад российскими властями в МинскеМазовецком. В столице Франции Макрину принимают известнейшие представители так называемой Великой эмиграции во главе с Адамом Чарторыйским. Жадно прислушиваются они к ее выдуманным рассказам о мученичестве за веру католическую и культуру польскую. Ибо Макрина утверждает, что вместе с другими монахинями долгие годы была заточена в темницу, где подвергалась невыносимым пыткам, где морили ее голодом и принуждали к каторжному труду. А все из-за того, что отказалась перейти в православие. Любопытно, что перед ее ужасающими россказнями не устояли не только польские эмигранты, но и европейская публика – ее муки и жестокости российских егерей широко освещала французская и британская пресса, епископы в пастырских посланиях описывали ее страдания за веру, ну и в конце концов ее принял сам Папа Григорий XVI. Да и его преемник Пий IX тоже питал к ней душевную слабость.

Денель, явно зачарованный личностью редкостной самозванки, задается прежде всего вопросом: что предопределило успех этой необычной мистификации? Выясняет, почему – в политическом разумении – вымыслы Макрины были слушателям выгодны? Впрочем, более догадливые из них довольно быстро сориентировались, что рассказчица – выдумщица и патологическая лгунья, но тут взяло верх желание поддержать образ святой великомученицы. Победила не столько наивность, сколько политический цинизм.

Крещенная еврейка, увлекшись католической верой, она мечтала уйти в монастырь, однако стала служанкой.

Смазливая Юля (а ранее Юта) приглянулась российскому офицеру Винчу. И стала Иреной ценой двух измен:

религиозной конверсии (приняла православие) и связи с россиянином, с ненавистным узурпатором. Тот в первое время носил ее на руках, но когда оказалось, что Ирена не может иметь детей, превратился в изверга.

Многочисленными ранами на своем теле, которые она показывала в Париже и Риме в доказательство зверств москалей, наградил ее муж – алкоголик и садист. После его смерти она оказалась на самом дне (Винч пропил все состояние). Ей удалось пристроиться поломойкой в одну из виленских обителей. Именно там она и встретила базилианок, изгнанных из Минска-Мазовецкого. Потом приукрасила услышанные рассказы, ну и приобрела новую личность

– стала матерью Макриной.

Автор ведет свой рассказ таким образом, чтобы мы могли сочувствовать героине и даже симпатизировать ей. Он убеждает нас, что вымышленное мученичество не так далеко ушло от настоящих страданий, что стали уделом Макрины. Когда она как лжемонахиня решилась покорить мир, она сказала о себе так: «Во-первых, вдова.

Во-вторых, нищая. В-третьих, старая. В-четвертых, баба.

В-пятых, еврейка крещеная. В-шестых, дурна собой. Со старыми и недавними шрамами на лице, сморщенная, горбатая, с распухшими ногами, сопящая, случись по лестнице подниматься». Таков был ее отрицательный капитал, но несмотря ни на что, она благополучно преодолела все трудности и всю свою позднюю старость провела в подаренной ей римской обители, до последних дней окруженная культом святой великомученицы.

–  –  –

и Сына и Святаго Духа. Буду писать правду, одну правду Во имя Отца и ничего, кроме правды. Да поможет мне Владыка на небесех и все Святые Его. Аминь. Только-только встала я в Познани у архиепископа Пшилуцкого, только-только к ногам его припала, как, поднявши на него глаза свои мокрые, проговорила: исповеданиеМакриныМечиславскойигуменьибазильянокминскихобихсемилетнемпреследованиизаверу. Как сейчас помню, говорит мне Семашко, а видела я его вот как эту бахрому на кресле у епископа, как эти помпоны у портьеры, рукой могла до него дотянуться, вот так стоял он и разглагольствовал: Дайте время, уж я-то сорву розгами с вас шкуру, в какой родились, а как отрастет новая, не так запоете, воистину так говорил, никак не иначе, а стоял он в монастыре со своими приспешниками, вроде тех, что Господа нашего Иисуса Христа в Гефсимании схватили, хотя те пришли ночью холодной, ночью весенней, мартовско-апрельской, перед Пасхою, а эти к нам среди лета на заре заявились. Вот так выговаривал нам Семашко, а я стояла в одеждах своих, игуменьи женской обители базильянской, с перстнем и посохом, а вкруг меня сестрички: Кристина Хувальдова, Непомуцена Гротковская ну и Эвзебия Ваврецкая – та, что со мною впоследствии из неволи московской бежала, сбивши ноги себе, я со спины ее видела, все мы на четыре стороны разбежались, дабы с Божьей помощью от погони уйти, как Святое семейство от солдат Ирода. Стоит, значится, Семашко, а стоял он на дверях, что солдатня московская, егеря ихние вышибли, аж все скобы и завесы железные как хворостины хрястнули, и вкушает радость от силы своей, мощи своей сатанинской, будто сам Господь наш, Иисус Христос, стоит на вратах пекельных, а ведь чинил-то обратное, ведь Церковь Святая вторглась к нам и нами, слугами Божьими, помыкала, угрожала нам; лето было уже в разгаре, так губернатор мирской, Ушаков, весь разодетый, а по морде его пунцовой да толстомясой пот ручьем стекал, а Семашко-то жилистый, как дьявол сух, адовым вихрем пустынным высушен, и так это он к нам, к слугам Божьим, взывает, ко мне взывает: Ах ты, каналья польская, каналья варшавская, – знал ведь, что я роду высокого и во младости почасту в нашей давней столице Мечиславовой, в столице Мешко нашего пребывала, – каналья варшавская,

– вопиет он, стало быть, – я тебе из горла язык-то вырву, выдерну, выворочу, схвачу так, что от самой хватки кровь брызнет, и собакам ненасытным брошу, – аж сухая пена едкая у него в углах губ выступила, я ее изблизи видела, он надо мною нагнулся, и каждое слово его как горьким ветром меня обдавало. Ха! – помыслила головка детская, испуганная, заплаканная, младшиея, – из Мечислава-то Болеслав Храбрый вышел, а из Ме- то – понизу, а старшие – поверху; одни открывают эти числавской – камень для пращи Давидовой; так пусть окошки, рученьки протягивают, кричат: Наших матупопробует, пусть сразится с женщиной. шек покрали! Наших матушек покрали! Другие по стуЕле забрезжилось, собирались мы аккурат на пес- пенькам сбегают, ножками топочут, к нам подбегают, за нопения, как нас из молитвы точно из лона матери рясу цепляются, а их приклады егерей московских развырвали. Час пятый пробило, и упросила я губернато- гоняют, но будто вся жизнь их от того зависит – только ра, чтоб дозволил нам преступить порог костела, где и смотрят, когда егерь отвернется – и тут же к нам пристолько лет мы Богу служили, а Семашко, сдавалось, аж липают. А старшие из них, самые разумные, как и не молнии глазами мечет, а я только поглядываю, когда раз бывало, когда в сад за яблоками кислыми проникаж на нем сутанна апостатская займется огнем серным; ли, так и теперь через стену перелезли, ведь москали но стоило мне препоручить дорогим сестричкам моим в воротах стояли, а немного погодя по всему городу разбежались, стучат в двери, кричат во всю мочь: Наших в Розарии Ирене Помарнацкой и Либерате Корминувматушек покрали! Наших матушек покрали! От крика не извлечь из сокровищницы крест наш серебряный, драгоценными камнями украшенный, с реликвиями сего весь город пробудился, повскочили люди с постесамого Святого Базилья, как шуйцы святокрадские нам лей, этот в одной рубахе из дому выскочил, тому жена его вырвали, аж из руки сестры Либераты кровь за- на спину капот набрасывает, еще кто-то за дрыну хвакапала, как предвестие того, что разорвут ее впослед- тается, все к нам бегут, но догнали нас только у корчмы, ствии насмерть, но она лишь тихонько ойкнула и на что «Отхожим местом» называется, четверть мили от милость Провиденья положилася. Москаль, по счастию, города, а значит, никто и не видел, как нас через ворона драгоценности падок, оттого и позарился он на бо- та монастырские в последний раз выводили изверги гатство, а не на крест – обобрал дочиста сокровищницу московские. Я с крестом иду передом, как Господь наш нашу, одежды наши богатые, алтари, в том числе и все Иисус, рядом сестра Помарнацкая аки Симон Киринеямое приданое, два раза по сто тысяч злотых польских, нин, иду и лишь мыслию о муках Господних предаюсь, с каковыми я в обитель вошла, целиком ассигновавши на свое плечо поглядывая – мол, видать, и у него была их на благоукрашение. Да что там богатство, попами на плече, на коем крест нес, такая же рана, три кости и солдатами разграбленное, души важнее. Разрешили из нее торчали обнаженные, и это раздумие о муке нам взять крест простой, деревянный, ибо мы под сиим не своей, а Иисусовой, помогало мне в нашем странзнаком на муки пойти собирались. А то, что муки пред- ствии; иные из нас, особенно старшие и со здоровием стоят, нам тогда же и объявили; в таком разе ухвати- неважным, падали на земь, а там их солдатня терзала лась я за крест неотесанный, с краями острыми, оперла прикладами, изуверствовала, невзирая на кровь, так его на плече на левом, а помощью мне заместо Симона и хлещущую изо рта, из носа да из ног.

И вдруг возле Киринеянина сестра Помарнацкая служила, иной раз корчмы «Отхожее место», которую, поди, заради смеха и другие сестры помочь охоту имели, но едва лишь ре- так прозвали, а мы возле нее терпели самые большие шались, как егеря, то и знай, палашом их огревали, а то стеснения, шествие наше остановил Семашко.

и штыком уязвляли. Ого как! Три дни прошли с последнего визита его, Вот таким побытом началась наша Голгофа: чуть а он уже не ездил в клубах пыли на своей повозке котолько вышли мы из обители через ворота, которые лымажной, что на каждом камне подскакивала; а с той столько раз видела я из окна келии, как стала искать поры в красивой берлине лакированной, новюсенькой, глазами каких ни есть повозок, что нас бы забрали за императорские рублики купленной, а то, ежели с кав изгнание; однако, смекнула быстро, что, отправимся ким гостем важным, то и в удобной визави а ля дормон, мы в разбойничий их острог своим ходом, со сворой на подушках раскинувшись; с тех пор в тело вошел, разслуживых препровождающих. Вот тогда-то и услыха- добрел на харчах московских, покраснел, весь румяный ли мы крики ребятишек. Ибо обитель наша стояла не такой, самодовольный. Не прочь ведь был и в Петербург токмо для того, чтоб было у нас место, где Бога хвалить, скатать, в придворной церкви царской веру принять а и для того, чтоб людям служить. И каждый Божий схимническую с чином архиерея, а потом и прожект день приходило к нам столько христарадников, столь- подать, как насильственно наставить греко-католиков ко нищенок, с гноящимися ранами, без рук, без ног... на путь истинный и супротив нас обратить свои козни.

этому на войне картечью ладонку оторвало или москаль В первый день нашего мученичества, когда настиг нас палашом отрубил, этому конь ноги перебил, этот с рож- вместе с Ушаковым, с губернатором-то, прикатил он дения хромой или морда вся наперекосяк, аж смотреть в визави. Коляску приказал остановить, встал на ней постыло, эту изнутри страшный червь точил, у той по точно на амвоне и, видать, хотел к нам со словом обвсему телу чиряки разливаются, один в одного и одна ратиться, но едва лишь глянул, махнул рукой, кивнул в одну все чесоточные, завшивленные, паршой покры- егерю и что-то шепнул ему на ухо.

тые, с колтунами длиною в локоть, в два локтя, и все они Перевод Ольги Лободзинской к нам тянутся, как к роднику пречистому, в котором мы их обмоем, накормим и напоим. И как будто мало еще С более обширным фрагментом можно было для наших плечей слабоватых – вдобавок и деознакомиться в журнале «Новая Польша»

тишки, сироты, шесть десятков их у нас на воспитании было. Как на образах рисуют: солдат иродов поднимает на ребеночка тяжелую рукавицу свою железную, так и тут разбежались егеря со штыками и давай грозить овечкам невинным. А детишки тут же в крик и плач, из окон выглядывают, как сейчас вижу: окно квадратное крест на крест поделенное, и в каждом стеклышке ЮЛИЯ ФЕДОРЧУК

–  –  –

«Невесомость» – один из лучших женских романов последних лет: универсальный, предполагающий множество разных интерпретаций, многозначный, многоплановый. Как и в более ранних рассказах писательницы, в центре повествования – женщины. Жизнь трех героинь мы прослеживаем с детства, проведенного в маленьком городке под Варшавой, до зрелости в мегаполисе. Все они (это также характерная черта прозы Юлии Федорчук) – представительницы разных социальных слоев, однако их объединяет детская чуткость и особенности мировосприятия. Они сталкиваются с похожими проблемами:

отношение к собственному телу, равнодушие родителей, мужское насилие. Зузанна – из интеллигентной семьи, где уделяют внимание образованию дочери. Взрослая Зузанна – женщина обеспеченная, образованная и светская.

Типичная представительница среднего класса: одинокая, эгоцентричная, постоянно стремящаяся к какой-то более совершенной версии себя. Ее подруга Хелена – дочь портнихи, подобно матери, она также выбирает физический труд – устраивается уборщицей в гостиницу. Воспитывает двоих детей, навещает в больнице умирающую от рака мать. Очень отличается от подруг третья героиня, Эвка.

Мать девочки шлялась по помойкам, сама она посещала школу для трудных детей. Взрослая Эвка живет на улице и занята главным образом добычей очередной порции выпивки и поиском подходящего места для ночлега.

«Невесомость», таким образом, – роман, имеющий социологическое измерение, демонстрирующий неспособность женщины преодолеть ограничения, которые навязаны происхождением. Ум, амбиции, душевная тонкость и интересы не в счет – героини обречены повторять судьбу матерей.

Однако смысл повествования Юлии Федорчук значительно глубже: вынесенная в заглавие невесомость отсылает читателя к метафизическому измерению, символизирует невозможность укорениться в собственной жизни.

Каждая из героинь пытается совладать со своим телом, судьбой, условиями, в которых ей приходится жить. Однако тело остается непознанным, судьба предстает чужой и непонятной, члены семьи кажутся посторонними людьми. Повседневные усилия женщин уходят на то, чтобы приноровиться к окружающему миру и подтвердить свое в нем существование.

Именно в этом синтезе наблюдений социолога и размышлений метафизического плана заключается главная ценность романа Федорчук, именно здесь рождается некое новое художественное качество. Писательница строит свое повествование из парадоксов, показывает сложности нехитрой на первый взгляд биографии, видит в женщине человека, без какой бы то ни было дешевой сентиментальности. Вытирание пыли предстает поистине философским занятием (след, оставляемый человеком в окружающем мире), в алкогольном мареве совершается познание себя. Федорчук рисует портреты девочек как существ одновременно тонких и чрезвычайно жестоких, воспроизводящих в своем детском мире взрослые отношения. Так, Зузанна говорит кукле: «Перестань, наконец, выть», а Эвка бьет ласкающегося к ней пса. Парадоксальны и личности выросших героинь: ненавидя мужское доминирование, женщины все же и подчиняются ему, и пользуются им, о насилии же – умалчивают.

–  –  –

часы, чтобы понять: вход на территорию дачных участЭвке не требовались ков скоро закроют. Она догадывалась по положению солнца. Точнее, даже не по положению солнца, а по цвету. Небо бледнело, все остальное темнело, а контуры делались более отчетливыми. В этот момент Эвке нужно было изловчиться и, не замеченной сторожем, проскользнуть на участки.

Калитка легонько скрипнула. Эвка аккуратно закрыла ее за собой и огляделась. Никого, ни души. Двинулась вперед. Медленно, но с достоинством, прижимая к себе пластиковый пакет с надписью «Триумф». Эвка руководствовалась инстинктом. И образом пустующего домика на одном из участков. Мечтой о комфортном отдыхе. День получился длинным, она успела дважды напиться и дважды протрезветь. Домик был горящей точкой на карте города, призывно пульсирующей лампочкой, встроенной в какое-то гораздо более прочное, нежели память, место.

Она свернула на другую аллейку. Сразу за углом, на одном из ухоженных участков какие-то веселые люди возились с грилем. Запах жареных колбасок был мучителен, но на Эвку впечатления не производил, поскольку к мучениям она привыкла. Она держалась прямо, как ни в чем не бывало, словно имела право шагать вечером по заросшей сиренью аллее Кота. Смотрела вперед. Разговоры у гриля на мгновение стихли, потом, когда она немного отошла, раздался громкий взрыв хохота. Эвка вполголоса выругалась, довольно, впрочем, равнодушно.

Она так устала, что даже ложиться не хотелось. Однако пустой домик был уже, похоже, близок, лампочка пульсировала все сильнее, придавая Эвке сил. Подчиняясь этому незримому маяку, она еще раз свернула, теперь на более широкую аллейку, которая проходила через всю территорию дачных участков. Закатное солнце светило ей прямо в глаза. И на фоне солнца, еще довольно далеко, Эвка увидела сторожа на велосипеде.

Один из тех редких моментов, когда реакция ее бывала мгновенной. Эвка стремительно развернулась и снова оказалась на аллее Кота. Разговоры у гриля на сей раз не стихли. Она остановилась у калитки напротив, поставила пакет на землю и притворилась, будто возится с замком. Женский голос сказал: «О, надо, наконец, поменять этот замок…». Краем глаза Эвка отметила, что сторож миновал перекресток и поехал дальше. Она вернулась на главную дорожку, внимательно огляделась – его уже не было. Лампочка по-прежнему ярко пульсировала. Теперь вон туда, потом туда, подумала Эвка. Туда. За жасмином направо. Она изнемогала, но сознание, что цель уже совсем близка, придавало ей прешь?! – заорал он. – Я из-за нее чуть не упала, – посил. Теперь, прежде чем свернуть, Эвка выглянула из-за вторила женщина.

забора, проверяя, все ли в порядке. Все в порядке. В за- Эвка шла. Медленно, с чувством собственного достотененной аллее ни души. инства шла по направлению к своему дворцу. Она уже Она свернула. Это была менее ухоженная часть тер- добралась до перекрестка. Свернула. Последний поворитории, заросшая старыми деревьями и кустами. На рот. На небе висело оранжевое солнце, как раз навстречу некоторых участках – давно не кошеная трава. В этом нему она и шла. Еще совсем немного. Еще немного.

море зелени, в тени, Эвке вдруг стало холодно. Она – Стой! – заорал сторож. Но Эвка продолжала идти.

вздрогнула. Но было уже близко. Лампочка пульсирова- Спустя мгновение она снова услышала шорох шин, на ла. Теперь туда, подумала она. Еще всего один поворот. этот раз прямо у себя за спиной. Кто-то схватил ее за В сторону заходящего солнца. Она представила себе, как плечо. – Эй, вали давай отсюда, – сказал сторож. – Тут ей сейчас станет хорошо, эта мысль почти причиняла тебе не ночлежка. – Эвка остановилась. Солнце было боль. Даже если там снова насрали. Ну и что. Ну-и-что- большим, тяжелым и било в глаза. Она вздрогнула. – ну-и-что-ну-и-что. Катись отсюда! – повторил сторож немного мягче. ПодИ в этот самый момент, внезапно, прямо у нее под бежала женщина с букетом сирени. – Послушайте, так носом, выросла, словно из-под земли, женщина с боль- нельзя, – задыхаясь, проговорила она. – Вы же сами шим букетом белой сирени. Эвка и увидела сначала эти меня позвали, – отозвался сторож. – Чего теперь-то? – грозди белых цветов, пышные и тяжелые. Их запах при- Да, но… это ведь тоже человек… – Женщина указала на давил бы Эвку, если бы не то, что ее стеной защищала Эвку букетом. – Может, какой-нибудь приют… – Сторож собственная вонь, преграждавшая путь каким бы то ни пожал плечами. – Послушайте, – женщина обратилась было другим ароматам. Женщина вышла с одного из к застывшей на месте Эвке, – может, вам в приют пойэтих заросших участков и как раз закрывала за собой ка- ти? Есть такие, я сто раз по телевизору видела.

литку. Просто вдруг появилась рядом с Эвкой. Так вне- – Будут теперь еще тут совещаться, – проворчал стозапно, так близко, что они невольно посмотрели друг рож себе под нос. Эвка сделала шаг вперед. – Эй! – восдругу в глаза – эта женщина и Эвка, хотя обычно такого кликнул он. – Выход, дамы, вон там. – Он указал то не случалось, чтобы кто-нибудь смотрел Эвке в глаза. направление, откуда Эвка пришла. – Еще раз увижу – Женщина – пожилая, в легком светлом пальто, пухлень- вызову полицию.

кая, с рыжими, тщательно уложенными кудряшками, – Я вас провожу до калитки, – предложила женщина.

замерла. И Эвка поняла, что это конец. Финита ля ко- – Еще раз увижу – вызову полицию, – повторил сторож.

медия. Тушите свет. Они постояли мгновение, меряясь Эвка зажмурилась; лучи слепили, да еще красным взглядами – Эвка и женщина, наконец та сказала: светом. Но никакого тепла не давали. А может, это изНо вы сюда… не можете. за тени? Может, холод – от деревьев. Может, влажность

– Почему, б… не могу? – задала Эвка логичный вопрос. от деревьев.

– Было открыто, я и вошла. – Ну, пойдемте, – сказала женщина.

– Как вы разговариваете? – возмутилась женщина. – Эвка повернулась и, не дожидаясь спутницы, пошла Зачем вы ругаетесь? туда, откуда пришла. Как будто кто-то перематывал сон Эвка пожала плечами. Лампочка погасла – словно назад. Смотреть такой сон было мучительно, но это не спичку задули – сделалось еще холоднее. Она вздрог- производило на Эвку особого впечатления, поскольку нула. к мучениям она привыкла. Теперь солнце светило ей

– Мы на ночь запираем, – продолжала женщина, – в спину. Она чувствовала себя ужасно усталой. Но знала, ночью тут можно только хозяевам… – Она закрыла ка- что не уснет, пока не выпьет. Ни х…я не уснет.

литку и теперь стояла посреди дорожки, не давая Эвке Женщина семенила вслед за ней. Она была ниже пройти. – Мы все должны поддерживать хоть какой- Эвки и делала очень мелкие шажки, поэтому чтобы пото порядок, – объясняла она, словно рассчитывая на по- спеть, ей приходилось почти бежать.

нимание. – Может, какой-нибудь приют? – повторила она, заНо Эвка понимающей не выглядела. Наоборот, она пыхавшись. – И отчего вы вот так, на улице? Почему бы вдруг решительно двинулась вперед. Просто вперед. То вам не найти работу?

есть прямо на эту аккуратную поборницу порядка. И ее Эвка шла. Они вышли на главную аллейку, только тебольшой букет белой сирени. перь удалялись от солнца, которое, впрочем, все равно

– Что вы делаете?! – запротестовала женщина, но ей уже пряталось за деревьями. Эвка этого не видела, тольпришлось отступить – в фигуре Эвки было что-то несо- ко чувствовала, как ослабевает поверхностное тепло, кокрушимое. торое давали лучи. Еще сильнее похолодало.

Эвка шла дальше. Не оглядываясь. – Охрана! – крик- Эвка свернула на аллею Кота. Запах жареных колбанула женщина. – Охрана! – Эвка продолжала идти. Еще сок причинил ей еще более жестокую боль, чем в первсего несколько шагов, и она свернет навстречу заходя- вый раз. Люди у гриля веселились. Какой-то ребенок щему солнцу, это уже последний поворот: дальше, бук- орал, но никого это не волновало. И никто не обратил вально через несколько участков, стоит пустой деревян- внимание на процессию из двух человек.

ный дворец для королевы Эвы, в котором она, королева Перевод Ирины Адельгейм Эва, будет сегодня спать.

– Сторож! – вопила женщина. Еще всего несколько шагов. Всего только... – Что здесь происходит? – спросил хриплый мужской голос. Эвка услышала шорох шин.

Она продолжала идти. – Взгляните, пожалуйста, я изза нее чуть не упала! – пожаловалась женщина. – Эй! – крикнул Эвке сторож. Эвка продолжала идти. – Эй, куда ЗЕМОВИТ ЩЕРЕК

СЕМЕРКА © Sebastian Frckiewicz

Земовит Щерек (1978) – писатель, журналист, знаток Центральной и Восточной Европы. Лауреат премии Паспорт «Политики» 2013 года за книгу «Придет Мордор и нас съест», объединяющей жанр путевых заметок и гонзо-репортажа. Сотрудничает с такими периодическими изданиями, как «Polityka», «Ha!art» и «Nowa Europa Wschodnia». «Семерка» была номинирована на литературную премию Центральной Европы «Ангелус» 2015 года.

Заглавная «Семерка» – это Трасса № 7, ведущая из Гданьска до границы со Словакией, одна из главных польских трасс. Павел, герой романа Земовита Щерека, едет по ней в прямо противоположном направлении: выезжает из Кракова, где живет и работает журналистом, и двигается на север, к Варшаве, поскольку именно там у него назначена «очень важная встреча». Он отправляется в это фантастическое, полное приключений путешествие 1 ноября – в День Поминовения, по словам автора, «самый красивый польский праздник», «хорошо эстетически подогнанный к длящемуся полгода мраку»; это праздник такой польский, что даже странно, как это его до сих пор не объявили национальным. Вообще всё здесь – включая Семерку, «королеву польских дорог», – архипольское. Разумеется, архипольское в карикатурном свете, поскольку речь идет о Польше, которую польские либералы искренне ненавидят – Польше безобразной и дешевой, населенной хамами, отгораживающимися от современности, темным сбродом, отравленным собственной историей. Самый ужасный вариант «польскости» можно, конечно, обнаружить в провинции – в деревнях и поселках, в которых герой романа останавливается. Этот «ужас» проявляется как в безобразной архитектуре, так и в несносной ментальности.

Павел выделяет «семь чудес Семерки» – кошмарные места, которые, по его мнению, передают местный колорит, символически рассказывают о современных устремлениях и мечтах. Одна из них – постройка из гипса и пустотелого кирпича, известная как Старопольская крепость. Это сбывшийся безумный сон местного бизнесмена, большого патриота, влюбленного в сарматизм, о могуществе. Ресторан «Акрополь» на выезде из Радома – образец столь же причудливого продукта провинциального дизайна: одно крыло стилизовано под греческий храм, второе под шляхетский двор. Герой Щерека с мазохистским упорством ведет учет – как я уже заметил выше – не только разнообразнейшим чудовищным формам, встречающимся в польском ландшафте, но и человеческим типажам. Это те люди, с которыми Павел сталкивается во время путешествия: гопники и хипстеры, усачи и корвинисты, сельские мистики и дальнобойщики, даже литовка и немец, говорящие по-польски.

«Семерка» – это эффектная фантазия, полная демонических знаков и целого набора фигур, хотя преобладают тут явно фигуры родом из попкультурного имаджинариума (особая роль отведена голливудскому фильму).

Большинство событий, описанных на страницах романа, разворачиваются в фантастическом антураже; мы быстро теряем ориентацию: что является эффектом галлюцинаций или наркотического транса (герой глотает таинственные эликсиры), а что происходит с Павлом «на самом деле». Но в любом случае самым важным остается то, что затрагивает область массового подсознательного и рождает польские фобии и кошмарные видения. Именно этот последний аспект романа Щерека представляется необыкновенно актуальным. Достаточно сказать, что в книге звучат отголоски самых последних страхов – войны с Россией. Впрочем, автор «Семерки» идет дальше – в финале герой пытается представить себе, как будет выглядеть страна под российской оккупацией и как будет организовано партизанское движение («скины, металлисты и немногочисленные хипстеры с трофейными ружьями будут бродить по лесам в толстовках из торговых центров, в туристических ботинках, в пуховиках и подстреливать русские дроны, летающие над деревьями»).

Однако до «седьмого чуда Семерки» (гостиницы «Лордзиско» в Варшаве) Павел так и не доберется. Если бы ему это удалось, ему пришлось бы отнестись к ней так же критически, как и к встреченным в пути городам и весям.

Но ведь Варшава – это «Радом Европы», крупнейший город «католического талибана и татарии», столица «страны, которая никогда не смирится с самой собой». Цитата стоит того, чтобы привести ее целиком: «но не потому, что у нее высокие требования, а потому, что она не такая, какой хотела бы быть, то есть любой нормальной страной».

–  –  –

Павел, сидишь ты в своем «опеле вектор» и едешь по НУ ТАК ВОТ, хмельному уставшему Кракову, впрочем, ты и сам с похмелья и уставший, выезжаешь из Кракова, едешь на Варшаву и толчешься в пробке в сторону трассы номер семь, Семерки, королевы польских дорог, завтра утром у тебя в Варшаве важная встреча, тебе хоть кровь из носу нужно быть, ничего не попишешь.

Ты уже проезжаешь Раковицкое кладбище, ах, как же ты любишь Раковицкое кладбище, оно – квинтэссенция Кракова, на каждой могиле, перед каждой фамилией – звание: этот магистр, тот советник, этот доктор, тот адвокат, а если уж совсем нечего было написать, то высекали «Гражданин города Кракова» – тоже сойдет.

Тянешь носом и чувствуешь запах стеарина, и видишь мерцание свечей над кладбищем, и с наслаждением, Павел, вдыхаешь его – ты ведь любишь запах стеарина с кладбища, ты вообще любишь День поминовения, ибо сегодня именно День поминовения.

Упыри и души предков вылазят из своих нор, являются из своих измерений и на полгода завладевают Польшей.

У-у-у-у-у-у-у-у.

Лично ты, Павел, любишь эти сумерки и мрачное хлюпанье, время, когда оборванные славянские боги и бомжеватые славянские демоны находятся ближе всего к земле, а Польша, твоя отчизна, не в состоянии – уж признайся – с этим мраком и хлюпаньем совладать.

«В вечной грязи болот бултыхается сброд», позвольте процитировать что-то типа классики. Ибо Польша сама с собой никогда не могла совладать. И никогда, думал ты, не умела придать себе форму и очертания.

И поэтому, Павел, ты так любишь День поминовения, за то, что оно – одно из немногих произведений польской культуры, хорошо эстетически подогнанных к этому длящемуся полгода мраку, который как раз сейчас начинается. Самый красивый польский праздник.

Тем временем ты открываешь окно, чтобы вдохнуть полной грудью запах стеарина, а по радио передают новости. Диктор истеричным голосом сообщает, что Россия стягивает войска к польской границе, в Калиниградской области, а ты смотришь на свое отражение в зеркальце, видишь свои похмельные глаза – если сегодня День поминовения, значит, вчера был Хэллоуин

– и весь Краков, в котором ты живешь, потому что спрятался в нем от всей Польши, потому что Краков – одно из тех немногочисленных мест в Польше, где можно спрятаться от Польши, – вышел на улицы, чтобы накатить. Такой отличный повод: Хэллоуин. Тыквы, ужасы по телевизору, в каждом кафе играет Soul Dracula, в те- на Польшу, заразы, популярны Годзиллы, Марс атакует, атре – «Дзяды» Мицкевича во всё более новых интер- вирусы, Путины – всё туда же.

претациях. Но вообще-то, по большому счету, все пьют. Путин в последнее время вообще жжет. Даже над заНе то чтобы Кракову нужен был особый повод, чтобы головками не нужно специально изголяться.

выпить, но так уж повелось. Хотя много – не мало.

«Россия угрожает Польше: если не отдадите коридор, * Ну так сидишь ты за рулем, пальцами по нему ба- то...».

рабанишь, тук-тук, твой «опель» торчит в пробке, а ты «Опасные русские ракеты над польской границей».

вспоминаешь, что там вчера творилось по случаю этого «Путин рявкает: Польша должна уняться, иначе...».

Хэллоуина, ты же тоже пошел с коллегами из информа- «Неожиданные маневры русских у самой польской ционного портала wiatpol.pl, в котором ты работаешь границы».

редактором и для которого редактируешь главную стра- «Шокирующие сведения натовской разведки. Россия ницу и придумываешь кликабельные заголовки. Чтобы готовит на Польшу...».

юник-юзер кликнул, чтобы сработало, чтобы клика- Такие вот были заголовки в последние дни.

бельность (лат. clicalitas) была. Идут, к примеру, натов- * ские польско-немецкие маневры под Щецином, солда- Ну, а вчера вечером был Хэллоуин.

ты тренируют переправу через реку, а вы в редакции По городу слонялись какие-то типы с намалеванныпридумываете заголовок: «Немецкая армия по понтон- ми черепами, переодетые в вампиров, в каких-то демоным мостам перешла Одру».

И на передовицу. И поеха- нических ведьм, готы и эмо наконец-то могли выйти ли. Или приходит сообщение: какой-то замухрыжный при полном параде и никто не смотрел на них как на депутат из богом забытой партии по пьяни справлял психов. Повылезала куча блэкметаллистов с сатаниннужду у памятника Мицкевичу, а вы только руки поти- ским макияжем на черно-белых лицах. Повылезали раете и – на сайт: «Известный политик обоссал великого и обычные металлюги, затрапезные – хайеры, косухи, поляка». Еще как работает! Столько кликов! нашивки. Ты встретил таких у забегаловки «Амодеус»

Clicalitas трещит по швам! К слову сказать, если на Старовисльной, они стояли кругом и размахивали в каком-то заголовке есть сочетание «известный поли- хайерами, как мельницы, а на земле, в центре, лежал тик», «знаменитый актер» или «великий музыкант», маленький mp3-плейер с портативной колонкой и рыто этот политик, музыкант или актер ни черта никому чал, как медведь.

не знаком – если бы он действительно был знаменит, то – Уор-соу сити эт уор, – орал он.

на главной странице было бы имя, полное имя-фами- – Войсес фром андергранд, – рычали металлюги в отлия. Ну взять, к примеру Гжегожа, который Схетина, вет. – Уисперс оф фридом!

заснятого сующим в карман драгоценный столовый – Най-тин-форти-фор...

сервиз во время ужина в Елисейском дворце, или Ярос- – Хелп дат нэвэр кейм!

лав, допустим, Качиньский, в пьяном виде скачущий После чего их голоса соединялись в истеричном крикак горная горила по крышам машин на Нововейской ке, переходящем в фальцет:

улице в Варшаве. Так бы было. Или возьмем Чехию: на- – Варшава, в бой!

циональный праздник, военный парад. Ну и поди по- Руки изрезаны. Нашивки Iron Maiden и Sepultura пробуй запихни на сайт: «Чехия: военный парад в на- вперемешку с проклятыми солдатами и якорями.

циональный праздник»? Ради всего святого – от силы По городу шатались некие подобия семейки Аддамс, два нищебродских клика, но вы – хоп! – и заголовочек: а на подходе к Плантам и Шевской стоял сумасшедший «Вооруженные до зубов солдаты на улицах Праги». с крестом и лицом, напоминающим «фиат мультипла»

И пошло-поехало, кликают наперегонки. При этом вся – и такое бывает – к кресту он прицепил перечеркнутую суть в том, что не понятно – какая Прага. Или вот пра- хэллоуинскую тыкву и криками призывал не почитать вительственный кризис в Словакии. Вы не пишете, что тыкву и американскую культуру, что в тыкве живет в Словакии правительство ушло в отставку, а пишете, дьявол, что в «Гарри Поттере» тоже живет дьявол, но что «сосед Польши находится на краю гибели». Напи- в тыкве он больше, и что неоходимо сейчас же положить ши вы, что этот сосед Польши – Словакия, ни одна пар- этому конец, ибо нужно культивировать собственные шивая собака не прочитает: то, что происходит в Слова- традиции, а не копировать чужие. По Шевской улице кии, интересует исключительно студентов-словакистов шел какой-то чувак, переодетый вурдалаком: на нем и некоторых чехофилов, чье чехофильство имеет сло- была волчья маска, закрывающая верхнюю часть лица, вацкую опцию. А так: «сосед Польши», пожалуйста – шуба – по виду бабушкина – к заднице он приколол может, Германия? – задумается такой юник-юзер – вот хвост в виде лисьих мехов (лисья голова, лапы и так это да, накрылись медным тазом фрицы, а такая кра- далее). На ногах у него были тапочки в виде собачьих сивая страна, ха-ха, улицы ровные, все так миленько лап. Он был сильно пьян. Подошел к психу с крестом, покрашено, жаль.

– А может, русские? – думает юник- посмотрел ему в лицо и изрек:

юзер – вот-те на, доигрались кацапы, поделом. – Или Че- – У тебя рожа, как у «фиата мультипла».

хия? – чешет репу юзер, – тоже неплохо, самоуверенные Перевод Полины Козеренко пепики, сначала Заользье верните, а потом пейте свое пиво в «господах» с пеной на два пальца.

Так-то. Это очень деликатная и тонкая работа, такое придумывание заголовков.

Лучше всего, конечно, клюют на апокалипсис, геноцид, конец света с особым акцентом на Польшу, о, конец Польши – истинный рай для clicalitas, ясен пень, популярны всякие там астероиды, мчащиеся прямиком МАЦЕЙ ХЕН

–  –  –

«Сольфатара» Мацея Хена – отличный исторический роман, абсолютно неподвластный модным литературным течениям, далекий от идеологических споров; это превосходная проза, изящная, цельная, доставляющая читателю истинное удовольствие. Культурные корни сюжета уходят в далекое прошлое, во времена, когда зарождалась традиция светского приключенческого романа, то есть в эпоху Ласарильо с Тормеса, Мигеля Сервантеса и Даниэля Дефо; чтобы взяться за произведение подобного масштаба, автору, прямо скажем, потребовалось немало наглости. «Сольфатара» в определенном смысле – трактат о сочинении романа XVII века, принесший практические плоды в виде готового текста (примечаний и комментариев не считаем) именно такой книги. В ней нет постмодернистской иронии, кавычек и намеков, нет заигрывания с читателем – а если где-то что-то похожее и есть, то за пределами фабулы, хитроумно включенное в саму заданную ситуацию: мы понимаем, что приступаем к чтению итальянского романа XVII века, сочиненного польским писателем, родившимся в 1955 году.

В июле 1647 года в Неаполе вспыхивает народное восстание; предлог – высокие налоги и пошлины, установленные тогдашними испанскими властями, однако бунт быстро выливается в хаотическую уличную агрессию, направленную не только против испанцев, но и – в равной мере – против местной аристократии. У мятежников спонтанно появляется лидер – местный рыбак Томмазо Аньелло, по прозвищу Мазаньелло. Предводителем народных масс Мазаньелло (по мнению одних, героический борец за справедливость, в глазах других – жестокий безумец) пробыл всего десять дней, по истечении которых в результате очередной интриги и с его плеч слетела голова. Этими десятью днями ограничено время действия романа в изложении его главного героя (он же рассказчик) Фортунато Петрелли, стареющего местного журналиста, запечатлевающего текущие события в своих записках.

Петрелли – как и пристало протагонисту приключенческого романа – раз за разом попадает в грозящие серьезными неприятностями истории: пытается установить личность очаровательной проститутки, имеющей обыкновение отдаваться ему в полумраке; спасает жизнь прекрасной аристократке, а затем узнает, что дама эта уже шесть лет покоится в могиле… Хен в «Сольфатаре»

мастерски использует один из основных козырей старинной литературы – шкатулочный стиль. Нас то отсылают к красочным ретроспекциям из воспоминаний Петрелли, то открывают доступ в рассказы новых, появляющихся один за другим, персонажей, и даже в рассказы внутри рассказов. В конце концов вся эта блещущая эрудицией многоэтажная конструкция должным образом, словно в «Рукописи, найденной в Сарагоссе» Яна Потоцкого (разумеется, при соблюдении надлежащих пропорций), преображается: в данном случае читателю будет предложен роман о дружбе, ревности, измене и художественных амбициях.

Особого упоминания заслуживает язык «Сольфатары»

– простой, но изысканный; в меру архаизированный, но лишенный пафоса и излишних украшательств. Это польский язык высочайшего качества, красивый и сочный.

В «Сольфатаре» бушует не только литературная стихия

– со страниц книги так и пышет энергией неаполитанской улицы. Как-никак, люди в этом городе жили беспрерывно три с лишним тысячелетия: ему не страшны ни революции, ни налоги, ни мафии, ни войны. Если он чего-то и боится, так это только вулкана, в тени которого существует.

–  –  –

Выйду ли я живым из этой переделки? Нельзя падать Воскресенье, 7 июля 1647 года духом, хотя, честно говоря, надежды мало. Меня б не удивило, если бы это уже был конец Неаполя.

Что ж, как известно, ничто на земле не вечно. Но ведь хочется, чтобы от нас остался какой-никакой след.

Поэтому заклинаю тебя, держащего в руках эти бумаги, кем бы ты ни был: прежде чем швырнуть их в огонь, попытайся разобрать вслепую нацарапанные мною строки, ибо я доверяю тебе память о себе и обо всех, кого успею описать на этих страницах за то время, что мне отпущено.

Конечно, можно бы обойтись и без того, что касается моей скромной особы, – ведь я, Фортунато Петрелли, ничем особым не отличаюсь и в нынешних бурных событиях не играю никакой роли. И все же, смею надеяться, если ты будешь знать, кто к тебе обращается, легче сумеешь оценить, стоит ли доверять моим наблюдениям. Так узнай же: более тридцати лет моим ежедневным занятием было описывание на страницах известной здесь каждому газеты «Неаполитанские ведомости» всего, что происходит в нашем городе. Так что я изблизи насмотрелся на всяческие преступления, экзекуции, драки простонародья, родовые распри, пожары, даже был у подножья Везувия во время страшного извержения шестнадцать лет назад – однако ничего подобного тому, что творится сейчас, в этих краях, пожалуй, никогда не видывали.

Когда я пишу эти слова, с улицы то и дело доносятся многоголосые крики и топот множества бегущих ног, звон бьющегося стекла и грохот срываемых с окон ставен. Мы сидим в потемках в комнатах над Партенопейскими банями на Имбреччата ди Сан Франческо, не смея зажечь даже огарок, дабы не навлечь на себя беды; кроме меня здесь, по странной прихоти судьбы, находится одна из прекраснейших герцогинь нашего королевства, а также мой старый друг Амадео, ризничий из церкви Пресвятой Девы Марии на Монтеоливето, приязнь которого я почитаю великой для себя честью.

Посему, если и впрямь пробил уже наш последний час, я, за неимением лучшего, могу утешать себя тем, что на тот свет отправляюсь в отборном обществе. Только бы, когда настанет час встретиться лицом к лицу с беспощадной смертью, предстать перед ней достойным сыном моей несчастной матушки! (Надеюсь, у меня еще будет возможность подробнее здесь о ней написать.) (…) Последние дни я с особой тревогой наблюдал за приготовлениями к празднику Пресвятой Девы Марии Кармельской, и, как выяснилось, предчувствие меня не способом узнал его имя. Погодя, едва он объявил своим обмануло. В Неаполе есть такой обычай: из года в год подчиненным минутный перерыв, я подошел к нему на площади перед базиликой Богоматери кармелитов и, вежливо приподняв шляпу, поинтересовался, не он городской люд возводит замок из трухлявых досок, ли Томмазо Аньелло ди Амальфи?

старых бумаг и тряпья, а потом, в день праздника, там - А чего надо? – буркнул тот, не удостоив меня даже происходит ожесточенное сражение: одни защищают взглядом.

крепость, другие ее штурмуют; все вооружены палка- Однако, когда я представился, назвал свое имя и фами. Под знамена атакующих всегда собирается больше милию и, добавив, что я – издатель «Ведомостей», не желающих, вероятно потому, что крепость в любом слу- мешкая спросил, как идет подготовка к штурму, он чае должна быть захвачена, а мало кому охота биться оскалил в улыбке гнилые зубы и молодцевато махнул за заведомо проигранное дело. Неаполитанцы, к тому рукой возле уха.

же, обожают маскарады, а нападающие всегда в чалмах – И вправду! – воскликнул он. – Как же я сразу вас не и фесках, и лица у них зачернены сажей или выкраше- признал? Мое почтение, дон Фортунато! Ох, сударь, – ны в рыжий цвет толченым кирпичом. Диковинных вздохнул он со смехом, – видать, Господь отнял у меня этих вояк исстари называют альарби – происхожде- разум, коли я снова ввязался в это дело. Прошлый ние слова, конечно, арабское, хотя с какими события- год вышло недурно, вот и опять меня к тому же самоми связан этот обычай и что означает, мне узнать так му приспособили. Ну а мне, дураку, неймется – захотеи не довелось, несмотря на то, что в Неаполе я живу без лось, чтоб на этот раз еще красивше получилось. В доме малого тридцать четыре года. В нынешнем году набор хоть шаром покати, детишки ревут, рты им заткнуть в армию альарби начался уже несколько дней назад, нечем, баба моя злющая стала как оса, а я тут, понимато есть с большим опережением, ибо праздник будет ешь, в войну играю.

только еще шестнадцатого июля. В пятницу пополудни - Так вы, значит, не военный? – изобразил я удивя отправился на пьяцца дель Кармине, где проводятся ление.

маневры этого убогого войска, рассчитывая наткнуться - Я? – Он засмеялся, но тут же, приосанившись, прина что-нибудь любопытное, дабы позабавить читателей нялся обеими руками колотить себя по впалой груди. – моей газеты. На соседней пьяцца дель Меркато, точнее, Я – рыбак! Доподлинный неаполитанский рыбак. Как в ее свободной от прилавков части, где по вторникам все у нас в роду!

и четвергам торгуют лошадьми, со стороны церкви - Ах вон оно что! А я-то думал, ты, сударь, из Амальфи.

Святого Элигия установлен мраморный постамент, над - Вот уж нет, это у нас прозвище такое. Я там и не которым на сбитом из крепких бревен помосте возвы- бывал никогда. Местный я, меня тут всякий знает! Машается виселица; обычно на ней болтаются зловонные заньелло, рыбак из Вико Ротто. – И вдруг помрачнел, трупы преступников.

Убирать их не спешат, поскольку сплюнул и, уставившись в землю, угрюмо признался:

трупный запах все равно теряется в общем смраде от – По правде сказать, какой из меня теперь рыбак. Лодваляющихся повсюду рыбных и мясных отходов, рас- ку, еще дедову, пришлось продать за несчастных пару таскиваемых собаками и кошками. (По-иному бывало, карлинов – она почти что вся истлела. Теперь торгую по как я слыхал, при достославном вице-короле дон Педро малости старыми бумагами для упаковки рыбы. – Но Толедском, когда на виселицу вздергивали по десятку тут же добавил, лихо закручивая пышный ус: – Ничего, приговоренных в день, каждого на свежей веревке, от- вот скоплю деньжат, куплю новую лодку и снова буду чего у веревочников спрос на товар не иссякал.) На сей рыбачить.

раз, однако, оба крюка на поперечной перекладине Пока он это говорил, я вспомнил, что и впрямь знал виселицы были свободны. Посреди площади я увидел его раньше с виду. Время от времени он являлся в тимарширующих взад-вперед пестро одетых «мавров», пографию моей газеты, где выпрашивал или покупал лихо размахивающих палками и с таким усердием буквально за гроши бумажные отходы, которые мы сотопающих в такт своими плетеными из лыка постола- бирались выбросить. Внезапно он широко улыбнулся, ми, что над засохшей грязью у них под ногами столбом показав все свои испорченные зубы.

поднималась пыль. Глядя, как они дружно маршируют, – Ничего, найдется на этих ворюг управа, и я заживу поворачивают, стоит командиру кивнуть, налево или как король! – заявил он, указывая подбородком на буднаправо, либо будто по условному знаку, не нарушая ку мытарей, которые, как того требовал закон, собирали сомкнутого строя, стремглав бросаются в успешную ата- пошлину со всех продававшихся на рынке товаров.

ку на виселицу, вытянув перед собой палки, как шпаги, Но тогда мне и в голову не пришло, что за словами или подняв их, словно сабли, над головой, я, должен торговца бумагой для упаковки рыбы может скрываться признаться, заключил, что у этих ряженых весьма вели- нечто большее, нежели благочестивое пожелание.

ка тяга к военному ремеслу. Впрочем, и удивился тоже:

Перевод Ксении Старосельской почему, если все это лишь подготовка к ярмарочному представлению, зачем вояки упражняются столь ретиво, что с них пот льет градом? Неужто нечесаный малый с льняными усищами, который этими людьми командует, вознамерился затмить все, какие были испокон веку, штурмы альарби? Ему-то какая будет корысть?

Мне казалось, что где-то я этого малого видел. Остановившись возле будки с горячим шоколадом, я попросил кружку и, присев на скамью, вступил в беседу с теми, кто вместе со мной угощался ароматным густым напитком. Под каким-то пустяшным предлогом я навел разговор на предводителя альарби и таким ВЕРОНИКА МУРЕК

КУЛЬТИВАЦИЯ

ЮЖНЫХ РАСТЕНИЙ

МЕТОДОМ МИЧУРИНА

© Anna Mika

–  –  –

Ничто так не тешит рынок, как неудовлетворенные амбиции потребителя – всё выше, выше и выше. Чтобы ощутить свое превосходство над окружающими. Рынок же помимо множества предметов – одежды, часов, автомобилей, квартир – предлагает универсальное средство от этой лихорадки. Это кокаин, белый порошок, делающий желания и цели цинично прозрачными, а тебя на мгновение превращающий в супермена. Социально и общественно полезный порошок, сулящий приобщение к элите.

Кокаин – специфическое и неуловимое сокровище – играет важную роль в романе Якуба Жульчика «Свет фар в лицо», одной из лучших польских прозаических книг прошлого года. Жульчик, писатель молодой (1983 года рождения), но имеющий уже обширный послужной список, попробовал себя во многих популярных литературных жанрах – молодежного романа, триллера, фэнтези. На сей раз он обращается к традиции романа нуар. «Свет фар в лицо», правда, не был задуман как варшавский «черный» детектив, однако книга отвечает всем требованиям жанра, давая читателю еще дополнительный бонус: поразительный образ Варшавы как пылающего пекла, кишащего грешниками.

В роли Вергилия выступает Яцек, наркодилер, специализирующийся на кокаине. Яцек – во всяком случае, в собственных глазах – не мелкий перекупщик, обслуживающий мафию, а серьезный бизнесмен. Он гордится своим трудолюбием, профессионализмом и перфекционизмом.

Дело даже не в том, что он ни разу не попался в руки блюстителям порядка, для Яцека важно другое: он занимается чистым бизнесом, не замаран в грязи, в которой утопают его отчаявшиеся клиенты, не разделяет их амбиций, их живописные фиаско никоим образом его не касаются. Подобно сотням тысяч сегодняшних варшавян, он приехал из провинции, однако не кинулся в водоворот столичной жизни, а остался сторонним наблюдателем.

Строгие законы жанра неумолимы – подобные иллюзии должны рано или поздно развеяться. Так и будет.

Стержень романа Жульчика – история падения повествователя в пропасть; в сущности, мы с самого начала знаем, что город его поглотит, свернет ему шею, просто не догадываемся, когда и как это случится. Автор прекрасно справляется со своей задачей, ловко и убедительно выстраивая детективную интригу, остающуюся, однако, на протяжении всего повествования лишь фоном: мафиозные разборки (в которых Яцек оказывается наивной пешкой) происходят где-то на заднем плане.

Жульчик прекрасно ощущает себя в мире эстетики «черного» романа – диалоги искрятся иронией, героини напоминают то святых, то шлюх, полицейские имеют усталый вид, а бандиты отличаются строптивостью.

Пафос неожиданно оттеняет гротеск, но черной ночи, в сущности, нет конца. Действие происходит в зимних, морозных, неприветливых декорациях, напоминающих бесконечный и мучительный кошмар.

Но «Свет фар в лицо» – не только искусство ради искусства, но и изысканный роман о различных эрзацах счастья: здесь и сейчас, в этом городе, среди этих людей, счастье невозможно, можно лишь попытаться найти ему замену – путей немало, но все они требуют тугого кошелька. Одни жрут и пьют в три горла, другие обретают спасение в сексе, третьих ведет за горизонт кокаиновая полоска, а есть и такие, как Яцек – довольствующиеся ощущением собственной власти. Все они будут принесены в жертву ненасытному дракону – Варшаве.

–  –  –

Насчет забегаловок с китайской жратвой – чистая 15:00 правда. Они сидят там и сидят, с утра до вечера, по очереди. Питаются только этим, словно их желудки уже не принимают ничего, кроме разваренного риса, вонючего старого мяса, залитого сладким соусом. Эта конкретная забегаловка – возле метро «Маримонт», на задах торгового центра, среди многоэтажек. Размером с небольшую комнату. На стене белые панели. Надпись «XIANG BAO» из самоклеющихся букв. Календарь с азиатским тигром, вазочки из китайского супермаркета. Достаточно, чтобы отмывать бабки, сделанные на героине, мефедроне, борделях, торговле оружием, на чем угодно. Внутри воняет – когда входишь, приходится затыкать нос; сладковатая вонь старого, подгоревшего жира, толстым слоем покрывающего стены.

Он сидит внутри. Ест блинчики-«сайгонки». Чавкает.

По виду не скажешь, что легавый. Борода, толстовка, бейсболка, цветные спортивные штаны, похож на алиментщика, косящего под слегка увядшего подростка.

Вполне мог бы сойти за оператора с телевидения. Ест медленно. Пьет колу. Вонь ему не мешает, но типам из полиции, особенно криминальной, вообще не мешают дурные запахи.

– Садись, – говорит.

Они всегда командуют, даже если ситуация этого не требует. Это у них в крови. Они не умеют общаться в другом наклонении, кроме повелительного.

Ему сорок лет. Зовут Марек. Живет неподалеку, в районе Старого Жолибожа. Удачно женился, на девушке из семьи врачей. Работает в криминальной полиции, лейтенант, дальше вряд ли пойдет, это его потолок. Двое детей. Ездит на девятилетнем «вольво».

Много курит и много пьет, больше, чем признается жене, меньше, чем среднестатистический легавый.

Я знаю о нем практически все. Иначе б и разговаривать не стал.

Договоренность у нас простая. Он кое-что знает и нуждается в деньгах. У него есть одно маленькое тайное хобби, и это хобби требует альтернативного источника финансирования. Он любит рулетку и автоматы.

Настолько, что парни как-то уже включали счетчик, и в случае чего имеют право беспокоить его ночью. Он делает все возможное, чтобы не узнали жена и дети.

Жена если узнает – моментально выставит за порог, это уж точно.

И потом он не дурак. Водки жрет много, но меньше, чем его коллеги по работе. Держится в тени, ума хватает.

Вероятно, потому и смирился с тем, что достиг потолка; – Проблемы начинаются, если, к примеру, засуха. Не знает: попытайся он его пробить, лишится башки. было дождя месяц, другой, – продолжает он, прикуриБудешь что-нибудь? – спрашивает он. вая одну сигарету от другой. – Тогда приходится когоОстатками блинчика подбирает с тарелки соус. Я ка- нибудь приносить в жертву. Какую-нибудь девушку.

чаю головой. – Я тебе кое за что заплатил, – напоминаю я.

– Что случилось? – опять спрашивает он. – Не думай, что мы заодно, – отвечает он, – но мы друг

– У моего клиента проблемы. Я должен знать, до ка- другу помогаем, это вне всяких сомнений.

кой степени это мои проблемы, – отвечаю. – Ну, так помоги мне, – говорю я.

Он разражается смехом. Аккуратно вытирает рот бу- Он врубает музыку, какой-то замшелый рок вроде мажным платочком. Смотрит на меня – развеселился, «Red Hot Chili Peppers», и выключает телефон. Я внимаи меня это бесит, он похож на футболиста, который как тельно смотрю на него.

раз обнаружил, что мяч у него, а он – у самых ворот. – Я в курсе этого дела, – говорит он. – Очень многие

– Как дети? – спрашиваю. в курсе. Причины понятны, камере нужны статисты.

– Хорошо, – отвечает он. – Очень хорошо. Пару недель Не знаю, на какие условия он согласился, не знаю, что назад с младшим были проблемы. Больница, темпера- предложил его адвокат. Это не ко мне вопросы. Я знаю, тура, подозрения на сепсис. Но все устаканилось. Спа- что товар у нас, на складе, и знаю, что они, во всяком сибо, что спросил. случае, станут делать вид, будто пытаются докопаться,

– Хорошо, – отвечаю я. откуда он у него взялся.

– Ты плохо выглядишь, – замечает он. – Я хочу знать, – сдал он меня или нет, – говорю я.

– Бессонница, – говорю я и добавляю: – Воняет здесь – Хочешь знать, знает ли он, где тебя искать?

ужасно. Я киваю.

– Не воняет, а говном несет, – отвечает он. – По всему выходит, что ты умный, – говорит он.

Делает глоток колы, хлюпает, втягивая в себя жид- – А если умный, то все, что у тебя есть, записано не кость. Молодая худая вьетнамка подходит и молние- на тебя.

носно забирает у него из-под носа тарелку. Он еще тихо – Не на меня, – отвечаю я в соответствии с правдой.

причмокивает, словно нарочно, чтобы меня позлить. Я прописан в Ольштыне, в бабушкиной квартире, Вытирает нос. Пристально смотрит на меня. где теперь живет мой кузен со стороны матери. ЧисЯ мало что могу тебе сказать, – говорит он. люсь безработным. Квартира, в которой я живу, куплеЯ лезу в карман, а он добавляет: на за наличные; это собственность человека, которого

– Сейчас ты дашь мне подарок. Я тебя поблагодарю. не существует в природе. Клетушка, где я держу товар, Но это не значит, что смогу сказать намного больше, по- переписана на сестру Пазины. Машина, на которой нимаешь? я езжу, – в лизинге в фирме моего оптовика, торгующеТы говорил – сепсис? Это, кажется, очень серьезная го через Интернет аксессуарами к сотовым телефонам.

Все симки в моих телефонах – prepaid. У меня несколько болезнь, – отвечаю я.

Кладу на стол десять тысяч. Пододвигаю к нему. Он удостоверений личности на разные фамилии, нескольоткашливается, прячет деньги в карман толстовки, ста- ко ИНН. Никто не знает, как меня зовут на самом деле, раясь на них не смотреть. потому что моя настоящая фамилия уже утратила всяЯ же тебе сказал, все в порядке, – отвечает. кий смысл. Потерялась, растворилась. Деньги все могут.

Прикольный тест. То есть он считает себя умнее Если надо, могут сделать так, чтобы ты исчез. Я вложил и прикольнее, но это и понятно – он существует в про- в это массу средств, но это оказалось самым выгодным странстве, где большинство людей страдает разложе- вложением.

нием мозгов. Приходится ими руководить, приходит- – Им понадобится время, чтобы тебя найти, – говося выслушивать их распоряжения. Пить с ними водку. рит он.

Набирать корявые рапорты на компьютере, который – Так меня уже ищут? – спрашиваю я.

значительно старше его детей. – Ты куда-нибудь уезжаешь? – отвечает он вопросом Никто не знает, что я с ним разговариваю. на вопрос.

– Пойдем ко мне в машину, – говорит он. Я киваю.

Я киваю. Мы встаем, выходим, идем на парковку; он – Тогда побудь там в два раза дольше, чем собиралпродолжает придерживать в кармане деньги. Закурива- ся, – говорит он. – Без жертвы не обойтись. Бог требует ет. Мы садимся в машину. Машина прокурена, это сразу крови. И должен тебе сказать, что у этой твоей звезды ясно; воняет еще хуже, чем в той забегаловке. К тому же все схвачено. Сейчас все от него якобы отворачиваются, бардак. Обивка из искусственной кожи. Радио с кассет- но это только на камеру. У него есть приятели, которым ником. Повсюду банки из-под энергетиков, упаковка от он очень помог. Они его отблагодарят.

жратвы из Макдоналдса, папки. Сзади детское автомо- – Значит, он пытался меня слить, – говорю я.

бильное креслице грязно-розового цвета. – Никто не станет искать дольше, чем ты. Никто не

– Всю жизнь в машине проводим, верно? – замечает он. станет искать дальше, чем ты. Никто не станет смотреть

– Не говори «мы», – отвечаю я. выше твоей башки, – говорит он. – Это никого не инДа ладно. Мы в это вместе вляпались. В одной лодке тересует. Ты же знаешь, как это выглядит. Для средневаландаемся. Те, кто надо мной стоит, и те, кто над то- статистического Анджея, сидящего перед телевизором, бой, – друзья-товарищи, можно сказать, в одном дворе это ты произвел товар, ты его распространил, а потом играли, – говорит он. – Свадьбы детей вместе празднуют. заставил всех у тебя покупать. Этим вообще занимается Я вообще не понимаю, зачем он это говорит. Начи- не полиция, запомни. Этим занимается телевидение.

наю раздражаться. Начинаю подозревать, что через час – И все? – спрашиваю я.

подобной фигни он скажет мне то, что я и сам прекрасПеревод Ирины Адельгейм но знаю.

ЛУКАШ

ОРБИТОВСКИЙ

–  –  –

Сказать, что своей последней великолепной работой Лукаш Орбитовский открыл новую главу своего творчества

– ничего не сказать. Ибо, как и положено в детективах, всё гораздо сложнее. А начать надо с генезиса книги: серия „Na F/Aktach”, одной из первых публикаций в которой стала «Другая душа», должна была представлять, как сообщал издатель, «написанные на основе документов, выдержек из судебных актов, свидетельств очевидцев, а также публикаций в СМИ (…) беллетризованные истории громких преступлений, совершенных за последние десятилетия». Орбитовский принял это как творческий вызов и выиграл по всем пунктам. «Другая душа» рассказывает нам о молоденьком преступнике, мальчике из хорошей семьи, будущем (как все думали) кондитере, который в середине 1990-х годов в сумрачной Быдгощи убил двоюродного брата, а несколько лет спустя – молодую соседку. Убийство совершил без какого-либо ясного мотива, что, как подчеркивает Орбитовский, и определило выбор именно этого дела в качестве предмета повествования.

В одном из своих показаний убийца (в романе он фигурирует под именем Ендрек) сообщает, что в него вселилась какая-то «другая душа», заставившая его совершить преступление.

Действие романа Орбитовского охватывает несколько лет, но все его сцены изложены в настоящем времени

– сильный стилистический прием, придающий рассказу динамику и нагнетающий напряжение, что в данном случае исключительно важно и очень непросто, потому что здесь нет следствия, мы знаем имя убийцы, который уже отбывает срок. Поскольку мотивы, двигавшие Ендреком, неизвестны, Орбитовский реконструирует всё то, что их сформировало: обстоятельства, обстановку, топографию, предполагаемую семейную жизнь убийцы, ментальный пейзаж тех лет в неприглядном районе мрачного города. И делает это, как мне кажется, мастерски, воссоздавая картину обыденной, безнадежной жизни, в центре которой неизвестно откуда вдруг появляется убийство.

Читая Орбитовского, можно попытаться угадать – и это тоже повышает градус напряжения в книге – какие из событий действительно имели место в жизни, а какие автор добавил в рамках творческого вымысла. Наверняка, придуман автором один из рассказчиков, Кшисек, близкий приятель Ендрека, догадывающийся, кто совершил убийство, как придумана и его малосимпатичная семья, в которой тон задает отец-алкоголик, исключительно реалистично нарисованный автором. А еще Орбитовский затрагивает свою коронную тему: проблему созревания, проблему вхождения молодежи во взрослую жизнь в младокапиталистической Польше, и делает это мастерски.

«Другую душу» я считаю книгой выдающейся, способной надолго врезаться в память. Она – очередное доказательство становящегося всё более выразительным писательского мастерства Лукаша Орбитовского.

–  –  –

рассеивается задолго до десяти, оставляя другой вид Дух Мальвины привидения-вампира – скуку. Даже Ендрек не вытерпел – сел на пол и перебирает мусор, сгребая дискеты, скоросшиватели, сломанные шариковые ручки и сваливает в кучу к стене… Ничего нового… Мы просидим так до первого автобуса, в куртках, натянутых до ушей.

Дом не отапливается, окна со щелями, а будет еще хуже.

Спрашиваю Ендрека, откуда он узнал о женщине, задушенной проводом от утюга.

– Люди говорят, вот и всё. (Ендрек нашел упаковочную пленку с пузырьками и щелкает ими. Я хотел было попросить его поделиться кусочком пленки, да как-то вроде глупо.) Люди от нечего делать всякое могут ляпнуть. Лично я слышал, что всё было совсем не так, что та баба просто исчезла. Это ее мужик говорил, что она с кем-то убежала, а на самом деле он удавил ее этим проводом и замуровал в подвале. А потом сошел с ума от привидений. И ни в какой он не в тюрьме, а в самой что ни на есть настоящей дурке.

Ендрек переходит на следующий участок пола.

К спутанным проводам. Вытаскивает один за другим.

Спрашиваю, он это серьёзно или просто хочет меня напугать. Ендрек медлит с ответом. Я повторяю свой вопрос. Он откладывает провод в сторону и отрешенно смотрит в пол.

Каждое слово дается ему с трудом:

– Я слишком глуп для таких дел. Заметь, я не сказал, что я вообще глупый, просто для размышлений на эти темы я не гожусь. Да и духов, которые ходят по кладбищам, наверняка не бывает. Если бы были, то сто процентов их кто-нибудь уже бы сфоткал. Зато, скорее всего, есть другие духи, знаешь какие? Те, что живут в человеке рядом с нашими обычными душами. И чего-то там хотят, требуют. Есть духи тихие – это еще ничего, а вот когда попадется шумный – конец человеку, не вынесет.

Мне кажется, что с таким духом внутри безумно тяжело жить, особенно если он чего-то требует, а ты этого как раз и не хочешь.

Ендрек снова принимается за мусор; вид такой будто он перебирает вещи близкого человека, который недавно умер. И только мне захотелось спросить его, можно ли считать водку таким духом, как Ендрек резко наклоняется вперед, поднимает с пола стальной полуметровый прут (скорее всего – из ограды) и, прежде, чем я успеваю понять, что присходит, Ендрек уже на ногах и направляется к дверям, запертым на висячий замок, потом возвращается, берет рюкзак.

*** Замок сорван, валяется, я обхожу его, как прокаженного, и следую за Ендреком в комнату. Там чисто, но душно. У окна стоит письменный стол с лампой, рядом бросает сумку, хватается за барьер лоджии, вознеся куаккумулятор и вертящееся кресло. Полки в шкафу лак в бессильной злобе, вот только лица его не видать, пусты, если не считать нескольких фотоальбомов, по- оно как будто растворилось в этом заколдованном доме.

ставленных так высоко, что мне пришлось бы встать Добираемся до перекрестка, пролетаем по инерции на цыпочки, чтобы дотянуться до них. На сложенном еще с километр. Ныряем в заросли. Я стою в обнимку диване – одеяло и подушка без наволочки. Стены пах- с деревом, пытаюсь отдышаться. Ендрек тоже сопит. Не нут свежестью. Я включаю лампу, а Ендрек тем време- знаю, что говорить, а потому говорю что попало. И сразу нем направляется к лоджии и воюет с дверью. Наконец, – полиция. Вот пусть его и берут. Ендреку даже не ходверь уступает, а я всё кружу по комнате, пытаясь по- чется разговаривать, он сгибается в три погибели, опернять ее предназначение. В ящике письменного стола шись руками о колени, и только вертит головой и сплепачка бумаг, а наверху – договор о кредите. Кредитная вывает. Изо рта у нас валит пар. Так проходит несколько фирма «Фортуна» передает семь тысяч злотых некоему минут. Слышен шум мотора, виден свет фар. Я не могу Вацлаву Корчиньскому и в пространных абзацах изла- разглядеть ни кто за рулем, ни марку машины. Кто бы гает условия выплаты. Охранная грамота от закорене- в ней ни ехал – нога у него легкая. Мы прижимаемся лых убийц выглядит по сравнению с этим опусом как к земле, и световые струи благополучно изливаются любовное послание. Ендрек всё это время чем-то занят поверх наших голов. Последующие тяжелые минуты на лоджии. Вот он прислонился к колонне и смотрит мы проводим на корточках, спрятавшись за деревьяв ночь. Весь какой-то такой нежный что ли, невесомый, ми, и сидим так, пока Ендрек не дает сигнал отхода. Он что того и гляди растворится в воздухе. даже не оглядывается.

Я кладу договор на прежнее место. В остальных ящи- В темноте и тишине мы идем по направлению ках ничего нет. Вокруг постели валяются пачки с бу- к Быдгощи. Всякий раз, заслышав шум автомобиля, мы мажными носовыми платками, громадное количество бросаемся в кусты или в какой-нибудь дворик. Переглякоторых – смятых и склеенных соплями – в мусорной дываемся, прислушиваемся к собственному дыханию.

корзине. Под одеялом, втиснутый в углубление в по- Мне хочется спрятаться за Ендрека, раствориться в его стели, лежит мягкий пластиковый тюбик с маслом алоэ. громаде, хотя в случае надобности я и сам бы мог встать Вытащить не получается, зову Ендрека, а он – ноль и на его защиту. Поначалу Ендрек идет ссутуленый, на внимания. Остались только альбомы с фотография- полусогнутых. По мере того, как зарево города рассыпами. Беру первый, открываю, и тут же в комнате появ- ется на муравейник световых точек от ночных автобуляется Ендрек. сов, бензозаправок и окон полуночников, шаги Ендрека Парни. Нашего возраста, иногда моложе, тщательно становятся всё более уверенными, пружинистыми. Мы рассованные по файликам. Полуобнаженные, во время больше не прячемся по обочинам, потому что Ендрек занятий физкультурой или купания. Вырезанные из сильный и ничто не может сбить его с пути.

западных журналов. В самом конце одинокая фотогра- * фия, сделанная полароидом во время поездки в горы: Я думаю только о том, как бы поспать, но у отца друмой ровесник лежит на подушках, в постели из цветов. гие мечты. Он уселся на краешке кровати, босиком, Глаза – как мутная вода, в улыбке – напряженность. Это в джинсах и допивает свое жуткое пойло. Его вовсе не последняя страница. Ендрек берет альбом, садится на удивляет, что я вот так явился среди ночи, совсем надиван, рассматривает. Приближает лицо к фотографиям против – он даже рад, что я пришел. Приглашает прии щурится, будто хочет рассмотреть всё в мельчайших сесть и поговорить с ним. Что ж, говорю; говорю, что подробностях: выпирающие ребра и пушок на подбрю- очень устал, и начинаю раскладывать свою лежанку.

шье. Комната начинает крутиться, стены того и гляди Отец считает, что пять минут меня не спасут. Жалуетсомкнутся на голове. На лестнице слышатся шаги. ся, что связь между нами ослабла, что мы не видимся из-за моей учебы и моих новых друзей, что я всё время * Могу поклясться – великан. Так топает. Подбегаю где-то болтаюсь, оставляя его с кучей проблем. Как мать к балконной двери. Ендрек лениво поднимает голову. одна может справиться со всем этим? А мать, между тем, Кладет альбом на диван. Берет рюкзак и шарит в нем. уходит на кухню и вовсе не выглядит человеком, задавСтоит ко мне спиной, так что я не знаю, что он выта- ленным жизненными тяготами.

щил из рюкзака. Впрочем, наверное всё-таки знаю, хотя Мне нечего ему возразить. Я лишь повторяю, что предпочитаю не знать. Выскакиваю на лоджию и оце- хочу спать, но при этом немного побаиваюсь, что отец ниваю расстояние до земли. Внизу кусты. Звук шагов спросит, что мне так не понравилось у Ендрека, что нарастает. Кто-то пришел, уже на этаже и вот-вот уви- я вернулся так поздно, ночью. Но вся реакция отца укладит открытую дверь своей однушки. Я свистнул Ендре- дывается в три буквы, и он продолжает изучать бутылку ку, что пора смываться, а он и ухом не ведет. А мне что таким удивленным взглядом, будто ее содержимое само делать: оставлять его одного негоже, но и становиться по себе исчезло в один момент и без его участия. Во всясвидетелем того, что произойдет, тоже не хочется. ком случае, именно таким я застаю его, вернувшись из Влетаю в комнату, хватаю Ендрека за рукав. Он резко ванной.

оборачивается, щерится, лицо такое будто меня не узнаПеревод Юрия Чайникова ет. Но это продолжается только мгновение. Застегивает рюкзак, и мы вместе перемахиваем через балкон как раз в тот самый момент, когда на пороге появляется какойто мужик в кожаной куртке, с сигаретой во рту и с пластиковой сумкой-пакетом в руке. Я без оглядки сигаю прямо в заросли, а Ендрек мчится к воротам. Я за ним.

Как на крыльях перелетаю через ограждение, и только на дороге позволяю себе обернуться. Пан Корчиньский МАЛГОЖАТА ШЕЙНЕРТ НАСЫПАТЬ ГОРЫ. ИСТОРИИ ИЗ ПОЛЕСЬЯ © Tadeusz Poniak / Reporter

–  –  –

Подзаголовок новой книги Малгожаты Шейнерт точно передает структуру и характер текста. «Насыпать горы»

– не историко-политическая монография, не фундаментальное исследование истории и культуры Полесья, а собрание разного рода зарисовок, связанных с этим краем в бассейне Припяти. Зарисовок чрезвычайно интересных

– как в познавательном смысле, так и по сюжету.

Полесье издавна притягивало путешественников и этнографов. Действительно: в самом сердце Европы (если говорить о географическом положении) простирается огромная низменность, покрытая густой сетью озер и рек, славящаяся непроходимыми болотами и древней пущей, интригующая западного человека своей цивилизационной отсталостью. С архаичностью и «дикостью» Полесья захотела воочию познакомиться Луиза Бойд, американская миллионерша и исследовательница Арктики, – с рассказа об ее экспедиции 1934 года Малгожата Шейнерт и начинает свое повествование, однако быстро переходит к проблеме самоидентификации – эта тема в книге явно главенствует. Основной вопрос: кем были жители Полесья до недавних пор и кто они сейчас? Столетиями их представляли как некую этническую смесь (польскобелорусско-литовско-еврейскую), но наибольший интерес вызывали те, кто, не укладываясь в известные рамки, сами избегали простых отождествлений. Это «тутейшие», которых иногда ошибочно называют полещуками. Ошибочно, потому что они никогда не составляли большой этнической группы: основой самоидентификации «тутейших» был местный диалект, порой территориально ограниченный всего несколькими деревнями и хуторами.

Антропологическая позиция Шейнерт обусловлена исторической рефлексией. Для края, по которому она нас водит, характерна политическая неустойчивость и отсутствие прочной укорененности. Полесье поочередно входило в состав Великого княжества Литовского, Речи Посполитой Обоих Народов, царской России, межвоенной Польши и СССР, а теперь уже почти четверть века

– часть суверенной Белоруссии. То есть территория эта всегда изобиловала социальными, культурными и религиозными конфликтами. Если говорить о последних, надо отметить, что Шейнерт дает интересное объяснение тому, как получилось, что пятидесятничество стало третьим по числу приверженцев религиозным течением современной Белоруссии. Вообще рассказы, касающиеся сегодняшней Белоруссии, в высшей степени любопытны; пользуясь случаем, Шейнерт показывает польскому читателю, что тот не слишком много знает о соседней стране, в частности потому, что ежедневно подвергается воздействию отечественной пропаганды, острие которой направлено против диктаторского режима Александра Лукашенко.

Но это не единственная рекомендация на страницах превосходной книги Малгожаты Шейнерт. Автор предлагает нам пересмотреть взгляд на миф «утраченного родного края», подсказывает, что пора наконец расстаться с иллюзорными представлениями о «рае на кресах», где нации и религии, якобы, мирно сосуществовали. Кроме того, Шейнерт старается привить нам постколониальную толерантность, критикуя – деликатно и обоснованно – давнишние попытки полонизации Полесья.

Автора книги неизменно интересуют судьбы отдельных героев – фактически именно в таком ключе написаны «Истории из Полесья». При этом Малгожата Шейнерт проявляет редкостную пытливость. Что склонило британского генерала (Адриан Картон ди Виарт) поселиться в полесской глуши? Почему Федор Климчук взялся переводить Библию на язык своей родной деревни Симоновичи? Не меньшую дотошность (как пристало настоящему детективу) мы наблюдаем, и когда она описывает судьбы выдающихся личностей, связанных с Полесьем, – таких, например, как Наполеон Орда, белорусский художник, который в одиночку запечатлел красоту пейзажей и архитектуры бывших кресов.

Из семнадцати глав «Историй из Полесья» трудно выделить какую-нибудь одну. Некоторые, хотя и построены на фактах, буквально поражают. Взять хотя бы рассказ о польской речной флотилии, родившейся, как мы читаем, «от великой тоски по морю, когда у нас не было ни клочка побережья» (в первые годы II Речи Посполитой). На подобные мысли наводит и само название книги. О «насыпании гор» идет речь в известном стихотворении молодого белорусского поэта Влада Лянкевича, использовавшего сюжет валлийской легенды. В некую низинную деревушку прибыли английские картографы, отказавшиеся признать горой местный взгорок, что подвигло селян взяться за работу. Поэт утверждает, что именно такая (в метафорическом смысле) задача стоит сейчас перед белорусами;

речь, разумеется, идет не о горе, а о национальной гордости. Много еще предстоит «насыпать».

–  –  –

Какой-то злой рок повис над этой историей. Повис над Ларой, героиней новейшей книги Войцеха Ягельского, а также над теми, кого она стремится от него уберечь. Ведь, как говорит Лара, «Уу племен, обреченных на сто лет одиночества, второго шанса на земле уже не будет».

Племя, из которого происходит Лара – это кистинцы, «люди у края ворот», хотя они и сами не знают до конца тех дверей, в тени которых им довелось жить; кавказские горцы из Панкисского ущелья в Восточной Грузии. Они разговаривают на языке близком к чеченскому, исповедуют ислам, среди них есть суфии, однако случается, что они молятся и в православной церкви. Веками они жили на своем пограничье, вдалеке от происходящих в мире событий. И войн. Но злой рок прокрался, в конце концов, и сюда, навеки изменив долину и ее жителей.

На сей раз это не Войцех Ягельский, многолетний военный корреспондент и автор книг-репортажей поехал на войну. На войну поехала она, «ни девушка, ни старушка», женщина, воспитанная в одном из селений ущелья.

Она переехала в большой город, чтобы стать учительницей или актрисой, но незаметно для нее жизнь решила изменить свой ход – она стала женой, потом – матерью двоих сыновей, Шамиля и Рашида, а позже, ведь война, в конце концов, пришла и за кистинцами, ищущей убежища беженкой.

Ягельский описывает жизнь Лары, вплетая в ее биографию рассказ об ущелье, но и о судьбах – давних и современных – грузин и чеченцев, втянутых в войны народов Кавказа, а также тех, кто их объявлял и ради них жил. В наррации женщины он обретает абсолютно иное звучание, является рассказом о страхе за близких, и о силе, которую этот страх способен породить. Именно сила подтолкнула Лару покинуть родное селение и отправиться в путь прямо в руины Алеппо и величайшую гуманитарную катастрофу последних лет – сирийский конфликт.

Она поехала туда, чтобы спасти Шамиля, своего первенца. Когда после войны Лара вернулась с сыновьями в ущелье, то быстро поняла, что среди боевиков и партизан, в царящем там накале, ей не удастся их уберечь.

Что они тоже захотят воевать. Поэтому Лара отправила их в Европу, за лучшей жизнью, покоем, нормальностью, которых так им желала. Когда в разговорах через Интернет слышала от сыновей «у нас в Европе», ей казалось, что они нашли там свое место. Лишь со временем ее начало беспокоить, что, однако, все чаще вместо «мы» сыновья говорят «они». И повторяют строки из Корана, и их бороды становятся все длиннее.

Так что Лара была вынуждена отправиться на войну, на «священную войну», к которой они присоединились в качестве моджахедов, чтобы сказать им: «Надо жить, не умирать», – самые важные слова, которые, как она верила, следует понять; важнейшую заповедь, вопреки которой они поступали, хотя совсем не так она их воспитывала. «Они должны были быть послушными»,

– говорит Лара. Они должны были жить лучше, чем она.

Ценить это, а не отвергать. И уж точно не ради того, чтобы они воевали, она стремилась спасти их от войны.

Вела против нее собственную войну.

«Все войны Лары» – это книга, которая не поддается однозначной жанровой классификации. По композиции будучи близкой роману, с наррацией главной героини, составляющей ее ось, она все же не сторонится фактов, которые не сводятся в ней лишь к роли исходного пункта. Они являются материей книги, последовательно используемым содержанием, питающим эту историю. Из кавказского селения книга переносит нас в руины сирийской войны, показывая, сколько же у них общего. Ягельский расширяет границы репортажа, а скорее обогащает его, предлагая собственный, интимный способ повествования о чужой судьбе. Повествования подлинного до боли, представленного с эмпатией и писательским мастерством.

–  –  –

следующий день за нею пришел проводник, Лара сидеКогда на ла на матрасе, давно уже одетая, собранная, готовая продолжить путь. Она так сильно ждала наступления этого момента, что даже не ощущала жары, воцарившейся сразу после восхода солнца. Она не чувствовала ни усталости, ни недосыпания. Обещала себе быть выносливой и сильной, но нескончаемое ожидание превосходило ее силы. Она боялась, что теряет время, а каждая минута промедления грозила тем, что все может пойти не так, что ее опять что-то задержит.

Они спустились этажом ниже в комнату с компьютерами, где она ждала вчера. С самого утра здесь было полно людей, а арабские моджахеды регистрировали новоприбывших. Ей опять показалось, что она переживает нечто, что однажды ей уже довелось пережить.

И что это будет повторяться бесконечно, что ей уже никогда не удастся выбраться из этой временнй ловушки, что не встретит Шамиля, не спасет его от смерти, что и ее никто не найдет, что она останется тут навсегда.

«Шишани, Шишани», – услышала она. Обернулась.

Араб в серой рваной тунике показывал пальцем на нескольких молодых мужчин, ожидающих в коридоре своей очереди, чтобы зарегистрироваться у столов с компьютерами. Объятая собственными сомнениями и страхами, она не заметила, что молодые люди – их было пятеро и они выглядели как подростки – поглядывают на нее, словно хотели бы с ней заговорить, но не решались и надеялись на приглашение к разговору с ее стороны.

– Вы из наших краев? – спросила она по-чеченски.

Они охотно поддакнули. Посчитав это приглашением, подошли, разглядывая ее с нескрываемым интересом.

– Мы из Гудермеса, – пояснил самый низкий, выглядевший старше всех.

– Это правда, что ты мать Абу Мухаммеда? – спросил он не медля.

– Вы знаете моего сына? – застигнутая врасплох, она ответила вопросом на вопрос.

– Абу Мухаммеда? Кто же его не знает! – изумился чеченец. Они знали Шамиля по видео, которые моджахеды размещали на своих сайтах в Интернете. Партизаны рассказывали в них о войне в Сирии, побуждая добровольцев приезжать сюда и вступать в партизанскую армию. Другие моджахеды, рассказывая о войне, закрывали лица, опасаясь, что их кто-то может узнать.

Абу Мухаммед был одним из немногих, кто говорил прямо и ни от кого не прятался.

– Мой Шамиль? – она не могла поверить. езды они остановились и арабы велели им пересесть

– Абу Мухаммед, – поправил ее несмело чеченец. – в два других автомобиля. Очередная четверть часа, моДругим мы не доверяли, но верили в каждое слово Абу жет больше, и они снова остановились. На этот раз им Мухаммеда. было велено выйти и взять с собой багаж.

Им было любопытно, действительно ли она собира- – Это уже граница, – тихо сказал один из чеченцев.

ется в Сирию, чтобы проведать сына, а когда та подтвер- Их повели в низкий барак. Перед входом они раздила, закивали с одобрением. делились. Чеченцам сказали сесть в очередной автоЯ еду к нему не в гости, а чтобы забрать с этой во- мобиль, который сразу же отъехал. К Ларе подошел йны домой, – сказала она. темнокожий мужчина, велев ей войти в барак и ждать, Рассмеялись, будто она сказала что-то забавное. Это пока он за нею не вернется. Она опять осталась одна, вывело ее из себя. вернулись сомнения и страх. Еще выходя из машины,

– А вы чего там ищете? – спросила она гневно. – Ваши чеченцы указывали друг другу на распложенный на нематери и отцы знают, что вы тут? котором расстоянии забор из проволочной сетки. Лишь Опять рассмеялись. Коротышка, самый старший, тот, эти несколько сотен метров, это все, что отделяло ее от что с нею разговаривал, ответил: своим сказал, что едет того места, где ждал Шамиль.

в Турцию искать работу. Поверили. Ему было двадцать В бараке царил полумрак, но она заметила под стелет и ему без его ведома сосватали девушку из соседнего ной деревянную лавку и сидящую на ней женщину. Та селения. Отцу даже в голову не пришло, что он может выглядела чеченкой. На голове у нее был цветистый воспротивиться его воле. А о том, чтобы поехать на во- платок, завязанный так, как это привыкли делать кавйну в Сирию, он говорил с друзьями уже давно. Мало казские крестьянки.

ли чеченских парней поехало? От них и узнали, чего – К сыну? – спросила женщина по-русски.

можно тут ожидать. – Ну да, к сыну, – вздохнула Лара.

Сказал также, что за других говорить не хочет и зна- – Впустят?

ет, что многие отправились в Сирию по зову веры. Хо- – Наверное впустят, звонил, что ждет.

рошо, конечно, иметь заслуги в благородном деле, но он – Значит, тебе повезло. Мой не хочет меня видеть.

сам, – признается искренне, – едет, чтобы в своей жизни Жду здесь уже девятый день, а он ежедневно звонит, принять участие в чем-то важном, ну и в надежде на чтобы меня не пропускали.

заработок. Слышал, что на войне в Сирии партизанам В дверях стал темнокожий араб, он кивнул Ларе и поразрешают оставлять себе добычу (...) казал рукой, что дальше она должна идти сама, прямо.

Второй из чеченцев, младший, сказал дома, что ему – Иди, иди, пока твой не передумал, – произнесла нужны деньги на учебу в Европе. Одолжили у родствен- женщина.

ников доллары и на них он купил билет в Стамбул. Не Таща за собой тяжелый багаж, Лара поволоклась сказал им правды, ибо тогда они попытались бы его в сторону сирийской границы, все более близкой и все удержать, забрали бы паспорт, а он считал, что участие более отчетливой. Она уже видела не только забор из в такой войне, как та, что идет в Сирии, является для проволочной сетки, но и стоящих за ним людей. И -тямусульманина священным долгом. В конце концов, то желые железные ворота, через которые вела дорога же самое в партизанских фильмах говорит ее сын Абу в Сирию. От нее отделял лишь один, последний пост Мухаммед. Он хотел воевать на стороне своих мусуль- с людьми в форме, что проверяли документы. Лара дала манских братьев и сестер против безбожника Башара свой паспорт, а солдат медленно перелистывал страниАсада и его армии. цы. Поднял взгляд и о чем-то спросил. Она не поняла.

– А кто-нибудь из вас подумал о своей матери? – она Повторил, теперь уже с раздражением.

услышала какую-то скрытую просящую нотку в своем – Шишани, Шишани, – пробормотала она неосознанно.

голосе и это ее рассердило. – Это они произвели вас на Опять что-то рявкнул, вымахивая паспортом перед свет. Их вы обязаны слушаться, а не эмиров. Бог вас ее носом.

– No visa, – процедил он сквозь зубы и бросил паспорт покарает за то зло, которое вы им причиняете. И ваша жертва вовсе не будет Ему угодна. на землю.

Она еще хотела сказать, что и сам Коран запрещает Подняла и услужливо дала еще раз. Он опять швыртрактовать мать таким образом, но вовремя сдержа- нул книжечку и дал Ларе знак, что она должна уйти, что лась. Скорее всего, Святую книгу они знали отрывочно, он не пропустит ее через ворота в Сирию.

но и так наверняка лучше, чем она. Промолвила еще Она бросилась перед ним на колени, умоляла, рыдатолько, что не слушаться матери – это большой грех, ла, пыталась схватить его за руку. Плач перешел в скуа потом разговор прервался, так как сидящие за ком- леж, отчаянные стенания.

пьютерами арабы подозвали чеченцев к себе. Молодые – Помогите! – умоляла. – Говорит ли тут кто-нибудь люди подошли и уселись за столы, чтобы заполнить по-чеченски? Или по-русски? Пусть мне кто-нибудь поформуляры, а затем в качестве подтверждения удач- может!

ной вербовки сфотографироваться вместе с моджахеда- Поднялась суматоха, сбежались солдаты. Через мгноми. Позже она узнала, что за каждую фотографию с но- вение один из них подошел с мобильным телефоном.

вым рекрутом вербовщики получали вознаграждение. – Чего тебе надо, женщина? – чей-то голос из телефоОдин из арабов подошел к Ларе и не произнося ни слова на спросил по-русски с арабским акцентом.

дал телефон. – К сыну! К сыну еду, а меня не хотят пропустить. Его

– Это Шамиль. Сейчас тебя ко мне привезут, – услы- зовут Абу Мухаммед! Шишани! – закричала она в трубку.

шала она голос сына в трубке. – Не волнуйся, все будет хорошо.

Арабские моджахеды вывели Лару и пятерых чеченперевод Антона Марчинского цев на улицу, где их ждал микроавтобус с водителем.

Приказали забрать с собой все вещи. После получасовой МАГДАЛЕНА

ГЖЕБАЛКОВСКАЯ

1945.

ВОЙНА И МИР © Renata Dbrowska / Agencja Gazeta

–  –  –

«1945. Война и мир» – замечательная документальная повесть о конце войны в Польше. Книга состоит из двенадцати репортажей, посвященных различным проблемным ситуациям, так или иначе связанным с окончанием военных действий: переселениям, эксгумации, послевоенному восстановлению, переходу власти в руки коммунистов, установлению новых границ, опеке над осиротевшими детьми. В то же время это рассказ о людях, которые борются за выживание, за человеческие условия существования, за спасение своих семей и своей жизни – и поэтому вынуждены заниматься мародерством и спекуляцией, браться за оружие, идти на работу в милицию, отдавать детей под чужую опеку, менять фамилии. Среди героев книги

– переселенцы, сменившие окрестности Львова на предместья Вроцлава и Щецина, люди, возвращающиеся с принудительных работ на заводах Третьего рейха, силезцы, депортируемые в Германию, малоземельные крестьяне, мужчины, ставшие заложниками собственных должностей, матери, разыскивающие тела своих сыновей, погибших во время Варшавского восстания, бездомные дети, родители которых возвращаются в Варшаву в конце войны.

Хаос, неизбежный при столь широкой тематике, автор смиряет при помощи железной композиционной дисциплины: книга состоит из двенадцати глав, соответствующих двенадцати месяцам и рассказывающих о различных событиях 1945 года. Каждая глава открывается своеобразным предисловием, составленным из фрагментов мелких газетных объявлений, что позволяет увидеть, как менялась жизнь людей, с какими трудностями сталкивалось в ту пору мирное население, как восстанавливались различного рода общественные и государственные институты.

Гжебалковская планировала написать оптимистический репортаж об окончании людских страданий, о том, как самая страшная в истории человечества война закончилась эдаким «хеппи-эндом». Но оказалось, что ее герои вспоминают 1945 год в совершенно другом ключе

– как растянувшуюся череду новых поражений, время сведения счетов и новой борьбы: «Вы спрашиваете, был ли я в 1945 году счастлив. Скажу вам так: счастьем для меня было то, что в тот год никто из членов моей семьи не умер». Война заканчивается постепенно, и хотя нацистская армия оставляет Польшу, на месте старого конфликта разгорается новый: русские устанавливают новую власть, поляки организуют лагеря для немцев, набирает обороты война с украинцами, нет топлива, зато повсюду валяется оружие, то и дело вспыхивают эпидемии.

Самым важным и ценным в книге представляется многомерность изображения – автор не пересказывает очевидных вещей, хотя сегодня, с учетом всего написанного о войне за последние 70 лет, о том времени сложно рассказать что-то новое. И все-таки Гжебалковской это удается: события 1945 года выступают у нее как что-то хорошо нам известное и в то же время доселе неслыханное;

как истории сугубо польские – и универсальные одновременно. Этот великолепный переход с того уровня, где речь идет о проблемах конкретной нации, на уровень рассказа о мировой войне в целом Гжебалковская совершает благодаря простому приему, столь характерному для польской документальной прозы – голосу живого человека, опыту реальной личности, конкретного участника событий.

Редко появляются на страницах книги статистические данные и ссылки на официальные структуры, зато здесь много воспоминаний: об эвакуации по льду Вислинского залива, о матери, пакующей на дорогу хлеб, о юном дезертире, боявшегося наткнуться в поезде на контролера, о целых днях, проведенных в ожидании на грязном вокзале, среди клеток с животными. У автора этого репортажа есть еще одна неординарная способность, которая делает повествование столь интересным – острое перо, умение столкнуть между собой факты, дать необычайно пластичный образ. Своей многомерностью, подвижностью, детальностью и очень личным характером эта повесть резко выделиляется на фоне многих других книг о войне, изданных за последнее время в Польше.

–  –  –

Отрывок Одним жарким варшавским днем, в конце июня 1945 года, 49-летняя Ванда Мельцер забралась в кузов грузовика. Еще до войны она была известной поэтессой, писательницей и журналисткой, исповедовавшей левые взгляды.

Следом за ней в грузовик сели семеро мужчин: журналисты, представители союза художников и союза писателей, а также репатриантских организаций.

Впереди их ждало путешествие по неизвестным им городам и весям южной части Восточной Пруссии, Западного Поморья, Бранденбурга(вдоль Одры и Нисы) и Силезии. Еше совсем недавно эти земли принадлежали Германии, а теперь должны были стать польскими Вармией, Мазурами, Поморьем, Любуским краем и Силезией.

Грузовик и пропуска им обеспечил Центральный переселенческий союз. Было получено конкретное задание: приехать, прийти в восторг от увиденного, а затем сагитировать поляков к более активному переселению на новые территории, поскольку с этим переселением всё пока что шло вкривь и вкось.

Они не знали, что их ждет, не были даже уверены, накормят ли их там. На всякий случай путешественники взяли с собой несколько корзин яиц. В Варшаву они вернулись через три недели, ненавидя яичницу от всей души.

Вскоре после этого в издательстве «Библиотека общественных наук» вышла тоненькая, стоившая 20 злотых, книжечка Ванды Мельцер «Поездка на Возвращенные земли. Репортаж».

Хмурым августовским утром 2014 года я отправилась по следам грузовика, который почти 70 лет назад повез на Возвращенные земли группу журналистов. Чтобы было веселее, со мной поехали мой муж Роберт и наша семилетняя дочь Тоська. Мы уже не первый год с удовольствием путешествуем вместе, и даже сотни раз повторяемый Тоськой вопрос «Когда мы уже приедем?»

становится потом поводом для шуток.

Мы – потомки переселенцев. Дед и бабка Роберта после войны приехали из Ленчицы и из-под Кельце в городок Ясень в окрестностях Зеленой Гуры. А я – внучка переселенцев из-под Львова и из Варшавы. Я родилась на Возвращенных землях через 27 лет после войны.

Всё здесь было немецким – дома в моем городе, кресла в комнате бабушки, картина над ее столом, хрустальный графин. На ручках кранов в нашей сопотской квартире были надписи «kalt» и «warm». Мы хоронили близких на бывшем евангелическом кладбище среди надгробий с готическим шрифтом. Первое немецкое в 40 гектаров. Их дом в Куклине, в Пшасныском повяте, слово в своей жизни – «fleischermeister» («колбасных сгорел, а двухмесячный ребенка убили немцы, расстредел мастер») – я выучила, увидев его как раз на могиль- ляв коляску.

ной плите. Журналистка с восторгом описывает поместье, заРебенком я боялась, что всё «бывшее немецкое» нятое Новицкими: «Да, это настоящий, большой дом, однажды может стать «бывшим польским». Подсо- а не какая-нибудь халупа, к которым мы привыкли знательно, на генетическом уровне мне передался в бедных деревеньках наших перенаселенных повятов.

страх моих предков-переселенцев, что город, в котором Это каменный дом, крытый красной черепицей и подя живу, принадлежит нам временно. свеченный большими окнами с двойными стеклами, Я предполагала, что на своем пути через Возвращен- с дверями на городской манер и каменным крыльцом».

ные земли встречу тех, кому в свое время пришлось, Двор охранял барбос на толстой цепи, по хозяйству покак и моим дедушке с бабушкой, начать новую жизнь могала немка.

в чужом месте. Мне было интересно – по-прежнему ли На кухне от немцев остались кастрюли и тарелки, они считают чужой землю, на которую пришли? Оста- колотушки и сита, даже полотенце с вышивкой, раслись ли их сердца навеки там, где они родились? А если хваливающей преимущества раннего пробуждения.

теперь они чувствуют себя, как дома – то давно ли? Ка- Немецкими были перины и подушки в комнатах, селькими выросли их дети? Прошел ли наконец тот страх, скохозяйственные инструменты в сарае, бетонный пол от которого я так и не избавилась? и аппарат для механической мойки кормушек в хлеву.

Я разыскала дом плотника Новицкого. Это было неКандин, или Канигово – я встречаю сложно, жители деревни объяснили мне, как его найти.

маленькую девочку Достаточно было идти прямо, вдоль мощеной дороги, Где, черт побери, находится это Ханьково, нервничала оставить позади бывший немецкий евангелический я, сидя над картой Польши. Это была первая деревня на костел, в котором до войны каждое воскресенье молипути Ванды Мельцер и ее коллег. Почти сразу за Мла- лось 407 жителей Кандина (в 2010 году здесь проживал вой, в четырех километрах от бывшей границы, уже на 281 человек), и повернуть налево. Дом стоял на углу. Катерритории Восточной Пруссии. Не могла же исчезнуть менный дом, крытый красной черепицей, как и описас лица земли эта «зажиточная и большая деревня», как ла его Ванда Мельцер. Только сбоку к нему пристроили описывала ее в своем репортаже Мельцер. И вдруг – пу- новый дом, поменьше. Хозяйство окружал бетонный стота. Тогда я обратилась к заметкам корреспондента забор, выложенный камнями дворик был чисто подмеЖизни Варшавы», который ехал в том же грузовике. тен, в саду стоял трамплин для прыжков. Значит, в доме И на тебе – он тоже писал о Каникове, куда две недели есть дети.

назад приехали 80 переселенцев. У Новицких в 1945 году тоже была дочка. Ванда МельПроблемы с названиями городов и деревень будут цер писала: «Я глажу тебя по волосам, маленькая Мапреследовать меня до конца моего путешествия. В 1945 рианна, ты такая храбрая, столько отваги в твоих чергоду в здешней топонимике царил хаос. Комиссия по ных глазах (...) как же хорошо тебе здесь, маленькая установлению географических названий при Мини- переселенка».

стерстве госуправления только начинала свою работу. Меня, очевидно, заметили из дома через окно, поОдним населенным пунктам возвращались их бывшие тому что на крыльцо вышла молодая женщина со щенславянские имена (Бреслау – Вроцлав), названия дру- ком на руках. Тут же к ней присоединилась и другая, гих полонизировались на давний манер (Зоппот – Со- немного старше. Охотно разговорились. Обе оказались пот) или переводились на польский (Хиршберг – Еленя родственницами плотника, который уже умер, как и его Гура), а порой и давались новые (Дренгфуртх – Сроково, гостеприимная жена. Но толком помочь мне они не в честь профессора Станислава Сроковского, члена ко- могли, поскольку почти ничего не знали о судьбе своих миссии). предков-переселенцев.

Из-за всей этой путаницы я иногда не могла понять, – А Марианна? – спросила я. – Девочка, родившаяся что за городок или деревню имеют в виду журналисты. примерно в 1940 году. Ее сестру убили немцы. Знаете Но сейчас мне повезло. Водя пальцем по карте от Млавы вы что-нибудь о ней?

в сторону Ольштына, я выяснила, что команда Ванды – Тетя Мария! – воскликнули они хором, как по коМельцер могла остановиться в Канигове (по-немецки манде. – Она живет в городе, недалеко отсюда.

Кандин) под Нидзицой. В этой деревне мы и решили В дело пошел мобильный телефон, мы набрали нужсделать нашу первую остановку. ный номер, тетя Мария сразу же взяла трубку. И отказаНе успели они остановиться, как к их грузови- лась от встречи. Напрасно я уговаривала ее, что приеду ку сбежалась вся деревня. Люди хотели от варшавских к ней и займу всего полчаса, даже четверть часа. Что журналистов лишь одного – пусть те подтвердят, что их для журналистки это небывалое счастье – встретить ту отсюда уже никто не выселит. «Осторожно спрашивают самую смелую девочку из репортажа, послушать ее воскак мы думаем, правда ли, что уже ничего не поме- поминания о первых днях в Канигове. Что ее поколение няется? Что не будет новой войны, обстрелов, пересе- уходит, что это последний шанс, мол, а как же память, лений, депортаций?», – записывает Мельцер. Журна- а как же читатели? Но тетя Мария попросила, чтобы ее листы клятвенно обещали переселенцам, что всё так оставили в покое.

и останется, хотя Потсдамская конференция в те дни Я еще немножко постояла потом во дворике перед еще даже не началась. домом, который 70 лет назад произвел такое впечатлеНа столе появились свежий теплый хлеб, картошка ние на варшавских журналистов, и чуствовала себя как и молоко. Хозяева, плотник Ян Новицкий с женой, при- ребенок, у которого отобрали леденец.

нявшие журналистов, в Польше владели всего восемью Перевод Игоря Белова моргами земли (около 2 га), здесь же получили участок АННА ЯНКО МАЛОЕ

УНИЧТОЖЕНИЕ

© Wydawnictwo Literackie

–  –  –

Село называлось Сохи. Оно лежало на Замойщине. Девочку звали Реня. У нее были мама и папа, сестра и брат.

И случилась война. Пришли, сожгли село, убили родителей. Все это на ее глазах. Много лет спустя Реня родила дочь. Но сама так и осталась девочкой.

Дочь звали Анна Янко. Теперь она уже зрелая женщина. Поэтесса, писательница, фельетонистка. Достигла успеха. Издала такие книги как «Девочка со спичками»

и «Страсти по св. Ханке», получала премии и дипломы.

И лишь теперь, в возрасте пятидесяти семи лет, решилась написать о том, что случилось с ее матерью. А на самом деле – случилось с нею самою.

Одну вещь следует сказать сразу: в «Малом уничтожении» куда большее значение, чем литературная сторона, имеет подлинность опыта, описываемого Янко. Отталкиваясь от истории собственной семьи, на страницах «Малого уничтожения» автор поднимает проблему наследования травмы очередными поколениями выживших.

Книга эта важна ввиду весомости темы, ведь каждый, кому кажется, что война уже давно закончилась и нас не касается, ошибается.

Это случилось 1 июня 1943 года. На кладбище в Сохах именно эту дату можно увидеть на приблизительно двухстах надгробиях – от младенцев до старцев. 1 июня, а значит День защиты детей? Тогда его еще не отмечали, но все же сложно найти более символичную дату. Ведь Янко пишет в своей книге так: «На время войны не должно быть никаких детей. Они должны сидеть в каком-то круглосуточном военном детском саду, за какой-то цветной проволокой, за сказочно толстой стеной, а лучше – на другой планете. И ждать. Когда все закончится, их бы постепенно позабирали...».

А еще раньше говорит о том, что у нее было как бы две матери. Одна – взрослая женщина, по которой она скучала, когда та шла в магазин, и которой боялась, когда та начинала сердиться. Вторая так и осталась перепуганной девятилетней девочкой, способной проплакать целехонький день – с утра до вечера. Взросление под опекой того, кто пребывал в таком состоянии, не могло не отразиться на психике ребенка, ведь неминуемо влекло за собой своеобразную смену ролей. И такое психоаналитическое обоснование передачи травмы от поколения к поколению, пожалуй, более убедительно, чем концепция ее генетического наследования. Последнюю с легкостью поставит под сомнение каждый второй ученый.

Также нельзя забывать, что поколение детей, рожденных сразу после войны, постоянно пугали войной. Янко вспоминает, как открывала шкаф и составляла план побега. Размышляла, что она должна взять с собой, а без чего сможет обойтись. Взвешивала: лучше иметь дочь или сына? Дочь изнасилуют, а сына заберут в армию. Всё старалась успеть, прежде чем случится неотвратимое. И как все ее поколение изо дня в день слышала, что не имеет ни малейшего представления, чем на самом деле есть голод, холод, лишения... Это беспокойство передалось также и ее детям, ничего не поделаешь. Подлинное число жертв Второй мировой войны остается неизвестным – слишком многие из них родились лишь спустя десятилетия после окончания конфликта.

–  –  –

Когда-то я об этом уже знала, сперва по твоим рассказам... Ты родила меня в пятьдесят седьмом году (у дома в Сохах был пятьдесят седьмой номер...). Наша квартира в Рыбнике стала твоим первым домом – после того сожженного.

У тебя опять была семья – совершенно новая. Как в истории про Иова тебе было возвращено то, что ты потеряла, только в ином виде и в иной конфигурации: сейчас ты была матерью, а не ребенком. Очень странное счастье.

К нему трудно так сразу привыкнуть. Оно кажется чужим и мимолетным.

Всегда, когда я читала Книгу Иова, у меня создавалось впечатление, что Иов лишь изображал радость новой жизни, ведь в буквальном смысле ему ничего не было возвращено... Новый дом, новые дети... Сколько времени требуется, чтобы срастись с ними? Способны ли они заменить тех умерших? Можно ли заштопать бездну отчаяния? Это то же самое, что выбить кому-то землю из-под ног, проволочь его через ад, а потом поставить на Луну и сказать: продолжай радоваться жизни, ничего не изменилось. Но ведь изменилось все! В том числе то, что земной Иов умер, а родился лунный. Иов с Луны проявлял неземную радость. По сути, она была траурной маской по самому себе.

Когда ты получила от Бога новый дом, тебе было двадцать два года, но на самом деле – все еще девять.

Это можно было бы записать дробью или с косой чертой как-то так: 22/9. Двадцать два девятых, когда ты выходила замуж, после трех месяцев знакомства с папой, молниеносно. Потом 23/9, двадцать три девятых, когда я родилась, 27 августа (под таким номером мы поселились в Рыбнике...). Когда тебе было тридцать три девятых, случилось кровоизлияние и тебя оперировали в больнице в Варшаве (твой папа погиб в возрасте тридцати трех лет). Перед операцией ты заплела себе две косички –если бы что-то пошло не так, ты хотела отправиться на тот свет девочкой. И опять все тот же знаменатель. Уплывающие годы сводились к этому знаменателю, равному девяти. То, что было над дробью, менялось, оно реагировало на календарь, новые события, переживаемые эмоции. То, что находилось под дробью, оставалось неизменным.

Когда в твоей жизни появилась я, то стала каким-то решением, ведь я была плоть от плоти твоей. Ты могла вводить меня под дробь и рассказывать как девчонка девчонке. Кроме того, я была твоим продолжением.

Которое каким-то чудом длилось – на Луне.

Ты выжила. Все выжившие должны свидетельствовать. Брошенные между мирами, в проломе между старой и новой жизнью, они строят мост из слов, лун- Я была ребенком, полностью подчиненным матери, ную автостраду... И там живут; даже если у них есть я должна была ее слушаться, а вместе с тем служила ей другой, более конкретный адрес, номер телефона, рабо- матерью и случалось, что бывала старше нее. Мне пота и семья, они и так остаются в пространстве «между», стоянно казалось, что мне не повезло с этой любовью.

без опоры. Ты свидетельствовала мне. А когда тебе было «Наоборот колыбельной не споешь», – написала я в ститридцать три, то есть почти через четверть века после хотворении, уже будучи ученицей лицея, упражнявпацификации, ты хорошо перенесла ту операцию, рас- шейся в собственном творчестве, когда внутренний глаз плела косы и начала писать стихи о тех событиях. начинал служить самоанализу...



Pages:   || 2 |
Похожие работы:

«ЛИТЕРАТУРОВЕДЕНИЕ УДК 821.111.“19” О.М. Валова МОТИВ ОПЬЯНЕНИЯ В ТВОРЧЕСТВЕ ОСКАРА УАЙЛЬДА Мотив опьянения рассматривается в контексте философии нереального в творчестве Уайльда. Опьянение сигаретой св...»

«10 класс Ответьте на вопросы. За каждый верный ответ на вопрос – 1 балл 1. Федеральное Собрание не может пересматривать положения следующих глав Конституции РФ: А. Основы Конституционного строя (1) и права и свободы человека и гражданина(2) Б. Конституционные поправки и пересмотр Конституции(9) и Местно...»

«Приложение к приказу министерства по делам Севера и поддержке коренных малочисленных народов Красноярского края от 30.06.2014 № 29-о Административный регламент предоставления министерством по делам Севера и поддержке коренных малочисленных народов Красноярского края государственной услуги по предоставлению ко...»

«ПОРЯДОК РАСЧЕТА НАЛОГА НА ИМУЩЕСТВО ИСХОДЯ ИЗ КАДАСТРОВОЙ СТОИМОСТИ Порядок расчета налога на имущество исходя из кадастровой стоимости. Актуальные вопросы, практика применения 1 Общая информация Когда введен Налог на имущество ор...»

«В. А. Винарский ХРОМАТОГРАФИЯ Курс лекций в двух частях Часть 1. Газовая хроматография Винарский В.А. Хроматография [Электронный ресурс]: Курс лекций в двух частях: Часть 1. Газовая хроматография. — Электрон. текст. дан. (4,1 Мб). — Мн.:Научно-методический центр “Электро...»

«An evaluation version of novaPDF was used to create this PDF file. Purchase a license to generate PDF files without this notice. An evaluation version of novaPDF was used to create this PDF file. Purchase a license to generate PDF files without this notice. СОДЕРЖАНИЕ 1. Перечень планируемых результатов обучения по дисциплине (модулю), соотне...»

«С е р и я И стория. П олитологи я. Э коном и ка. И н ф орм ати ка. 194 НАУЧНЫЕ ВЕДОМОСТИ 2 0 1 3 № 7 (1 5 0 ). В ы пуск 2 6/1 УДК 65.01 МОДЕРНИЗАЦИЯ ПРОЦЕДУРЫ ЦИФРОВОЙ КОРРЕКЦИИ...»

«Утвержден Решением учредителя № 1 от "01" апреля 2015 года УСТАВ Негосударственного образовательного частного учреждения дополнительного профессионального образования "Автошкола Томич" г. Томск 2015 г.1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Негосударственное образовательное частное учреждение дополни­ тельного профессионального образования "Автошкола Томич", име...»

«Статья опубликована на сайте PC WEEK/RE-online. Все новости. 04.04.2007. http://pcweek.ru/?ID=627296 Русский язык. Шутки в сторону АНАТОЛИЙ ШАЛЫТО В действительности все было хуже, чем на самом деле. После моей статьи Писать по-русски (PC Week/RE, №...»

«НОВЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ЛЕЧЕНИЯ БРОНХИАЛЬНОЙ АСТМЫ I Конгресс "Технологии опережающего развития" 2015, Томск, 5-7 ноября, 2015 г. д.м.н. Черевко Н.А. Мировая карта распространенности БА Мировая карта коэффициентов...»

«103 Turczaninowia 2010, 13(1) : 103–112 УДК 582.948 О.Д. Никифорова O.D. Nikiforova НОВЫЕ ТАКСОНЫ РОДА MYOSOTIS (BORAGINACEAE) C АЛТАЯ NEW TAXА OF THE GENUS MYOSOTIS (BORAGINACEAE) FROM ALTAI Аннотация. Из Алтайской горной страны описаны новый вид Myosotis schmakov...»

«Инновационный императив ВКЛАД В ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ, РОСТ И БЛАГОСОСТОЯНИЕ ОЭСР СОДЕРЖАНИЕ 2 ИННОВАЦИОННЫЙ ИМПЕРАТИВ – ВКЛАД В ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ, РОСТ И БЛАГОСОСТОЯНИЕ © OECD 2015 Инновационный императив ВКЛАД В ПРОИЗВОДИТЕЛЬНОСТЬ, РОСТ И БЛАГОСОСТОЯНИЕ ЛУЧШАЯ ПОЛИТИКА ДЛЯ ЛУЧШЕ...»

«УДК 339.138 Л. Э. Старостова Уральский федеральный университет имени первого Президента России Б. Н. Ельцина Россия, Екатеринбург Е. В. Лобанов, А. А. Каптур Туристическое агентство "Аурум" Россия, Берёзовский aurum_tur@mail.ru Событие к...»

«Подарок президенту. Предисловие Юрий Фельштинский, Владимир Прибыловский. Корпорация. Россия и КГБ во времена президента Путина В октябре 2006 г. в подъезде своего дома была убита Анна Политковская, известная российская журналистка, опубликовавшая не одну книгу на многих языках, бескомпромиссный критик российского...»

«Warrax Ad usum externum Liber V: Четыре уровня Тьмы v.1.1 (03/12/2012) Свет ослепляет, Тьма открывает глаза. В оккульте многозначное использование терминов является нормой. Иногда это оправданно, чаще делается просто "по традиции", но факт остаётся фактом. Один и...»

«РОССИЙСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ГИДРОМЕТЕОРОЛОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ВОЕННАЯ КАФЕДРА Экз. № УТВЕРЖДАЮ Только для преподавателей. Начальник военной кафедры РГГМУ полковник В.И. Акселевич "_"2006 г. МЕТОДИЧЕСКАЯ РАЗРАБОТКА для п...»

«ВЕСТНИК ЧЕБОКСАРСКОГО 2010. № 1 102 КООПЕРАТИВНОГО ИНСТИТУТА. activity of Chuvash Republic and aimed at legislative development in the sphere of foreign relations involving constituent entities. Key words: international and fore...»

«ЕЖЕКВАРТАЛЬНЫЙ ОТЧЕТ Открытое акционерное общество Акционерная нефтяная Компания Башнефть Код эмитента: 00013-A за 2 квартал 2011 г. Место нахождения эмитента: 450008 Россия, Республика Башкортостан, К. Маркса Информация, содержащаяся в настоящем ежеквартальном отчете, подлежит рас...»

«Приложение № 1 к Приказу № ТАРИФЫ комиссионного вознаграждения по операциям с физическими лицами – клиентами НБ "ТРАСТ" (ОАО) (кроме операций с использованием банковских карт) (Версия 2.9) (редакция...»

«27 декабря 2016 года вторник № 27 В настоящем номере "Вестника" публикуются решения Совета народных депутатов Бутурлиновского муниципального района, постановления администрации Бутурлиновского муниципального района Воронежской области № Наименование Ст...»

«влияния хозяйственной деятельности на водные ресурсы и водный режим, тр. ГГИ. – Л.: Гидрометеоиздат, 1973. – Вып. 206.6. Демидов В. В. Закономерности эрозии почв лесостепной зоны при снеготаянии как научная основа системы почвозащитных и природоохранных мероприятий: автореф. дисс. докт. био...»

«Конвенция Организации Объединенных Наций по морскому праву СОДЕРЖАНИЕ Стр. Преамбула......................................................... 27 Часть I. Введение.................................»

«КОНТРАКТ № 16ПД13/ 2015/ТР437 на выполнение работ по текущему ремонту в учреждениях, подведомственных Департаменту образования города Москвы, в 2015 году (ул. Стройковская, д. 5) г. Москва 201_ г. Государственное казенн...»

«1 ЛАНДШАФТНЫЙ ДИЗАЙН ТЕРРИТОРИИ МЕЛИОРАТИВНОГО ФОРУМА ФГБОУ ВПО "НОВОЧЕРКАССКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ МЕЛИОРАТИВНАЯ АКАДЕМИЯ" Задорожный Александр Владимирович Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования (ФГБОУ ВПО) "НОВОЧЕРКАССКАЯ ГОСУДАРСТВЕННАЯ МЕЛИОРАТИВНАЯ АКАДЕМИЯ" THE...»

«Teoretyczne i praktyczne innowacje naukowe ПОДСЕКЦИ Я  7.Этика и эстетика. Райхерт К. В. Старший преподаватель кафедры философии естественных факультетов Одесского национального университет...»

«УТВЕРЖДЕНО Протокол Правления Банка 25.11.2015 № 55 ТИПОВАЯ ФОРМА УСЛОВИЙ ТЕКУЩЕГО (РАСЧЕТНОГО) БАНКОВСКОГО СЧЕТА при использовании карточки Настоящий документ (далее – Условия Счета) является документом присоединения и нео...»

«Ростехнологии Государствениая корпорация "ростехнологии ПРИКАЗ Ng ^96 Москва О решениях годового общего собрания акционеров ОАО "НИИ ПС" На основании статьи 18.1 Федерального закона от 23.11.2007 Ns270-Ф3 "О Гос...»

«ОЦЕНКА ЧИСЛЕННОСТИ АМУРСКОЙ КЕТЫ ONCORHYNCHUS KETA (WALBAUM, 1792) ПО РЕЗУЛЬТАТАМ МЕЧЕНИЯ О.И. Пасечник, А.П. Шмигирилов Хабаровский филиал ТИНРО-центра, Амурский бульвар, 13а, Хабаровск, 680028, Россия. E-mail: Cemper@ael.ru По результатам мече...»

«Кацитадзе Инна Мангуровна, Христианова Наталья Валерьевна ПРОБЛЕМА НЕСПЕЦИФИЦИРОВАННОЙ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТИ В РАМКАХ РЕФЕРЕНЦИАЛЬНОГО ПОДХОДА (НА МАТЕРИАЛЕ РУССКИХ ГАЗЕТНЫХ ТЕКСТОВ) Статья посвящена проблеме неспецифицированной неопределенности в рамках функционально-семантиче...»

«УСЛОВИЯ оказания услуг междугородной и международной телефонной связи Общие положения Открытое акционерное общество "МегаФон", ИНН 7812014560, ОГРН 1027809169585, именуемое в дальнейшем МегаФон, предлагает любому лицу, отвечающему критер...»








 
2017 www.doc.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные документы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.